Элена Ферранте – Дни одиночества (страница 22)
Теперь нужно пойти посмотреть, как там Джанни. Я совсем о нем забыла, что же я за мать?!
Обменявшись напоследок взглядом с Иларией, я уже собралась было уходить, как вдруг рядом с книжным шкафом заметила посторонний предмет – баллончик с ядом от насекомых. Ему положено было находиться в кладовке, однако вместо этого он валялся тут, на полу, со следами зубов Отто. Пес отгрыз даже белый клапан распылителя.
Подняв баллончик, я внимательно его осмотрела, растерянно огляделась по сторонам и увидела, что в комнате снова появились муравьи. Они бежали цепочкой по низу книжного шкафа, они вернулись, чтобы оккупировать квартиру; возможно, только эта черная нить и удерживала тут все в целости, не давая нашему жилищу распасться на части. Если бы не их упрямство, то Илария сейчас разбивала бы пол намного дальше от меня, чем есть на самом деле, детская, где лежит больной Джанни, превратилась бы в неприступную крепость с поднятым мостом, а кабинет, в котором умирает Отто, – в лепрозорий, куда никому нет ходу. Ну, а мои чувства, мысли, воспоминания о пережитом, чужие страны и мой родной город, стол, под которым я слушала истории матери, рассыпались бы в этом раскаленном августовском сиянии в пыль. Оставь муравьев в покое! Возможно, это не тот враг, с которым стоит бороться: не нужно было их травить. Цельность предметов иногда зависит от весьма неприятных вещей, хотя и кажется, что они только нарушают связи.
Эту последнюю мысль я озвучила таким громким голосом, что от неожиданности даже подскочила: голос был не мой. Я четко его слышала, он даже перекрыл гул от прилежных ударов Иларии. Я перевела взгляд с баллончика, который держала в руках, на письменный стол. Тело
И хотя я не тронулась с места, мне было видно, что именно она писала. Свои заметки – на моих страницах. Эта комната очень большая, она пишет моим почерком, я не могу собраться с мыслями, я не понимаю, где нахожусь, что я делаю и почему. Долгая ночь все тянется и никак не проходит, поэтому муж меня и бросил, он хотел, чтобы ночи мчались, быстро мчались до тех пор, пока он не состарится и не умрет. Чтобы писать хорошо, чтобы докопаться до сути вещей, мне требуется маленькое безопасное укрытие. Нужно отбросить прочь все лишнее. Сузить пространство. Писать правдиво – значит говорить из глубин материнского чрева. Переверни страницу, Ольга, еще раз начни все сначала.
Я не спала прошлой ночью, сказала мне женщина за письменным столом. Однако я помнила, как ложилась в постель. Я немного поспала, встала, опять заснула. Наверное, я упала на простыни очень поздно, всем телом, поперек кровати: поэтому и проснулась утром в непривычном положении.
Будь внимательна, пересмотри все факты. Еще ночью что‐то во мне подалось и сломалось. Рассудок и память мне изменили – такое случается от большого горя. Я убедила себя, что иду спать, а на самом деле не пошла. Или же я легла, а затем встала. Непослушное тело. Оно писало в моей тетради. Исписывало страницу за страницей. Оно писало левой рукой, чтобы побороть страх, преодолеть унижение. Скорее всего, все было именно так.
Я встряхнула баллончик: может быть, я целую ночь сражалась с муравьями – безуспешно. Я разбрызгала яд по всей квартире, поэтому Отто при смерти, а Джанни тошнит. Но может, и нет. Мои темные стороны выдумывали для Ольги мнимые грехи. То, что я видела себя неряшливой, безответственной, ни на что не способной, катящейся вниз, могло усугубить реальное положение вещей и помешать установить рамки, понять, кто я есть на самом деле.
Поставив баллончик на полку, я тихонечко попятилась к двери, словно не хотела мешать женщине за письменным столом, которая снова взялась за ручку, и Иларии, не прекращавшей стучать по полу. Я опять направилась в ванную, отбиваясь от мнимой вины. Бедный мальчик, мой ласковый сынок. Я принялась искать в аптечке новалгин, а найдя, накапала двенадцать капель (ровно двенадцать) в стакан с водой. Неужели я была такой невнимательной? Неужели ночью я распрыскала весь яд и не открыла окна?
Еще в коридоре я услышала рвотные позывы Джанни. Он свесился с кровати – глаза широко открыты, лицо побагровело, рот разинут. Его сотрясало изнутри, но – понапрасну. К счастью, я не могла долго ничего удерживать – ни мысль, ни переживание, ни подозрение. Картина опять начала меняться – новые факты, новые версии. Я вспомнила о пушке возле Цитадели. Может быть, внутри этого орудия Джанни заразился какой‐то диковинной экзотической болезнью – метка, посланная дошедшим до точки кипения миром, который размывает границы, делает далекое близким, ниспровергает устои, распространяет старые и новые виды ненависти, доносит сюда чужие войны… Я была в плену страхов и видений. Вселенная здравого смысла, которую я получила, перестав быть подростком, истончалась. Сколько я ни старалась действовать взвешенно, не торопясь, все равно этот мир вращался вокруг меня слишком стремительно; из шара он превратился в тонюсенькую круглую столешницу – настолько тонкую, что если отколоть от нее кусочек, то будет видно, что внутри, в серединке, она полая и вот-вот станет размером с обручальное кольцо, а затем и вовсе исчезнет.
Присев рядом с Джанни, я обхватила его голову и принялась уговаривать: постарайся, чтобы тебя вырвало. Обессиленный, он выплюнул зеленую слюну и, заплакав, упал на подушки.
– Я тебя звал, а ты не приходила, – жаловался он, весь в слезах.
Я вытерла ему глаза и рот. У меня были срочные дела, оправдывалась я, вот почему я его не услышала.
– Это точно, что Отто отравили?
– Нет, конечно.
– Мне сказала Илария.
– Илария та еще выдумщица.
– У меня болит здесь, – прошептал он, показав на затылок, – сильно болит, но не надо свечки.
– Свечки не будет, просто выпей эти капли.
– Меня опять затошнит.
– От капель – нет.
Сын с трудом выпил раствор и откинулся на подушку. Я потрогала его лоб – он горел. Его сухая кожа, горячая, как пирог из духовки, была мне неприятна. Так же, как и удары молотка, которым Илария била в пол. Грохот отдавался во всей квартире.
– Что это? – испуганно спросил Джанни.
– Сосед делает ремонт.
– Мне мешает шум, попроси, чтобы перестал.
– Хорошо, – сказала я и убедила его измерить температуру. Он согласился на это только потому, что я крепко обняла его обеими руками и прижала к себе вместе с градусником.
– Мой мальчик, – стала я напевать, убаюкивая, – мой малыш сейчас выздоровеет.
Через несколько минут, наперекор молотку Иларии, Джанни заснул с полуоткрытыми глазами – розоватая кромка, белесая нить между ресницами. Я немного подождала, меня тревожили его неровное дыхание и подвижность зрачков, что угадывалась под приподнятыми веками. Затем я достала термометр. Ртуть подскочила на самый верх – почти сорок.
С отвращением, как если бы он был живой, я положила градусник на ночной столик. Поправила Джанни простыни, подушку, не отрывая взгляда от его алого разинутого рта – такой бывает у мертвых. Илария словно била прямо по моему мозгу. Нужно прийти в себя, как‐то исправить то, что произошло со мной ночью и днем. Это мои дети, пыталась убедить я себя, моя кровь. Даже если неведомо, о какой женщине мечтал Марио, когда делал их; даже если я верила, что была Ольгой, когда мы их зачинали; даже если сейчас мой муженек ценит только девчонку по имени Карла, свое новое заблуждение, и не признает во мне ни тела, ни физиологии, которую он мне приписывал, чтобы полюбить и оплодотворить; даже если и я сама – теперь я это знала – не была той Ольгой, какой себя представляла; даже если, о боже, я была собрана из разрозненных частей, из множества кубистских, чуждых мне изображений, – все равно эти создания были моими, рожденными моим телом, и я за них в ответе.
Поэтому с неимоверным усилием, на грани физических возможностей, я поднялась на ноги. Необходимо опомниться, понять. Необходимо восстановить связи с внешним миром.
Глава 28
Куда я дела мобильник? Когда я его разбила, куда положила обломки? Я направилась в спальню и принялась искать в ночном столике – они лежали там, две фиолетовые половинки.
Я ничего не понимала в технике, может быть, поэтому и старалась убедить себя, что телефон сломан не окончательно. Я проверила ту часть, где были дисплей и клавиатура, нажала кнопку – ничего. Может быть, нужно просто соединить две части, чтобы он заработал? Я рассеянно повозилась с обломками. Поставила на место выпавший аккумулятор и попыталась соединить обе части. Выяснила, что половинки отскочили друг от друга, потому что был поврежден корпус, то место, где им положено соединяться. Мы производим технику по образу и подобию нашего тела: одна часть плотно прилегает к другой. Или же мы хотим, чтобы они сливались, как и мы мечтаем слиться с любимым существом. Предметы техники – это плоды банального мышления. Да и Марио, вдруг подумала я, несмотря на его успехи, несмотря на знания и недюжинный ум, – человек банального мышления. Может быть, поэтому он смог бы починить мобильный. И спасти собаку и сына. Удачный результат напрямую зависит от умения манипулировать окружающими с математической точностью. Я не знала, как приспособиться к нему, не знала, как именно следует отступать под его взглядом. Хотя я пробовала. Пробовала из угла тупого сделаться углом прямым, отказавшись от своего призвания, теша себя иллюзиями. Однако этого было мало, он все равно сбежал, чтобы как можно основательнее слиться с другим телом.