Элена Ферранте – Дни одиночества (страница 21)

– Что ты тут делаешь?

Естественно, это был лишь предлог, чтобы я обернулась и взглянула на нее. Я так и поступила, и меня передернуло от омерзения. Илария напялила мои вещи, накрасилась, нацепила на голову старый, подаренный отцом блондинистый парик. На ней были мои туфли на каблуках и голубое платье, которое стесняло ее движения, свисая с плеч длинным шлейфом. Лицо превратилось в размалеванную маску: тени на веках, румяна, помада. Она стала похожа на старую карлицу – одну из тех, что в детстве моя мать видела на канатной дороге в Вомеро. Они были близняшками, совсем одинаковыми, им было лет под сто, рассказывала мать. Они входили в кабину и, не говоря ни слова, начинали бренчать на мандолинах. Их волосы были как пакля, глаза сильно накрашены, а на морщинистых лицах выделялись красные щеки и напомаженные губы. Закончив представление, они не раскланивались, а показывали язык. Я никогда их не видела, но рассказы взрослых были для меня как объемные картинки: две старые карлицы прочно, как живые, засели в моей голове. Илария, стоявшая сейчас передо мной, казалось, явилась прямиком из тех историй моего детства.

Заметив отвращение, которое, должно быть, отразилось у меня на лице, девочка растерянно улыбнулась и, сияя глазами, сказала, точно оправдываясь:

– Мы с тобой похожи.

Мне не понравились ее слова, я вздрогнула. В одну секунду тот крохотный клочок твердой земли, который, казалось, я только что обрела, вновь ушел у меня из‐под ног. Что значит – мы похожи? Сейчас я хотела быть похожей только на саму себя. Я не могу, не должна думать, что превратилась в карлицу с фуникулера. От одной мысли об этом у меня закружилась голова и я почувствовала дурноту. Все снова рассыпается на части. Может быть, думала я, Илария вовсе не Илария. Может быть, передо мной стоит женщина из Вомеро, внезапно появившаяся здесь, как та бедняжка-утопленница с Капо Мизено. А может быть, и нет. Может быть, это я давным-давно обернулась одной из старух, бренчавших на мандолине: Марио обо всем догадался и бросил меня. Сама того не замечая, я превратилась в одну из них, в персонаж из моих детских фантазий, а Илария теперь напоминает, кто я есть на самом деле: она пытается, накрасившись, уподобиться мне. Вот она, реальность, скрытая от меня столько лет. Я больше не была собой, я стала другой – как и боялась с самого утра, как боялась уже давно. Сопротивляться бессмысленно, я растеряла себя именно в тот момент, когда изо всех сил старалась не растеряться. Я не стою больше у входа в собственную квартиру, у железной двери, где идет схватка с непослушным ключом. Я только притворяюсь, что я здесь, как в детской игре.

Сделав над собой усилие, я схватила Иларию за руку и потащила по коридору. Она сопротивлялась, хотя и слабо, выворачивалась, потеряла сначала туфлю, потом парик. И наконец заявила:

– Ты злая! Я тебя ненавижу!

Распахнув дверь ванной комнаты и не взглянув в зеркало, я дотащила ее прямо до наполненной до краев ванны. Одной рукой я взяла Иларию за шею и окунула ее голову в воду, а другой принялась энергично отмывать ее мордашку. Реальность, одна лишь реальность – без прикрас. Мне просто необходимо это сейчас, чтобы спастись, спасти своих детей, собаку. Нужно навязать себе роль спасительницы. Ну вот, чистая! Я вытащила ребенка из воды – фонтан брызг полетел мне в лицо. Жадно хватая ртом воздух, Илария прокричала:

– Я наглоталась воды! Ты меня чуть не утопила!

Мне снова захотелось расплакаться, и неожиданно мягким тоном я ответила:

– Я хотела увидеть мою милую доченьку, я совсем забыла, какая ты у меня красавица.

Зачерпнув в пригоршню воды и не обращая внимания на протесты и попытки увернуться, я снова принялась отмывать ей лицо, рот, глаза, смешивая остатки косметики, растворяя и втирая их в ее кожу до тех пор, пока Илария не стала похожей на куклу с лиловым лицом.

– Ну вот, – сказала я, пытаясь ее обнять, – теперь ты мне нравишься.

Она оттолкнула меня, закричав:

– Уходи! Почему тебе можно краситься, а мне нет?

– Ты права. Я тоже умоюсь.

Оставив ребенка в покое, я опустила лицо и волосы в холодную воду. Мне полегчало. Когда я выпрямилась и принялась тереть руками лицо, я почувствовала под пальцами кусок намокшей ваты, который все еще торчал в носу. Я осторожно вынула его и бросила в ванну. Черный от крови ватный тампон, как поплавок, так и остался на поверхности.

– Теперь лучше?

– Раньше мы были красивее.

– Мы красивы, когда любим друг друга.

– Ты меня не любишь. Ты так сильно меня тянула, что теперь у меня болит рука.

– Я тебя очень люблю.

– А я тебя нет.

– Правда?

– Нет.

– Так вот, если ты меня любишь, то помоги мне.

– Как?

Меня вдруг точно ударило током, пульс участился, вещи вокруг словно бы сдвинулись с привычных мест; я неуверенно повернулась к зеркалу. Выглядела я не лучшим образом: мокрые, слипшиеся на лбу волосы, корка запекшейся крови вокруг ноздри, макияж стерся или свалялся маленькими черными комочками, размазавшаяся губная помада на подбородке и под носом. Я протянула руку за ватным диском.

– Ну? – с нетерпением спросила Илария.

Ее голос доносился издалека. Еще минутку. Мне нужно хорошенько смыть остатки косметики. В боковых створках зеркала отражались две разные стороны моего лица: сначала я рассмотрела свой правый профиль, а затем левый. Мне было непривычно видеть себя вот так, сбоку, я привыкла к своему отражению в зеркале в центре. Я поправила створки, чтобы глядеть на себя и сбоку, и спереди. Не придумали еще чудо техники, способное превзойти зеркало и человеческие сны. Посмотри на меня, одними губами прошептала я зеркалу. Я ждала от него ответа на вопрос, кто я сейчас. И если изображение в центре меня успокаивало, нашептывая, что я – все еще я и что я доживу до конца этого дня, то оба мои профиля предупреждали, что это не так. Я видела свой затылок, ужасные уши, нос с небольшой горбинкой, который никогда мне не нравился, подбородок, высокие, обтянутые кожей скулы – просто‐таки чистый лист. Я почувствовала, что над этими частями себя Ольга не властна, что тут она проявляла недостаточно упорства, недостаточно стойкости. Как же ей поступить с этими отражениями? Худшая сторона, лучшая сторона – потаённая геометрия. Если я всегда думала, что я – это Ольга в центре, то окружающие приписывали мне изменчивость и непостоянство двух других моих отражений, о чем я и не подозревала. Я‐то полагала, что с Марио жила Ольга из центрального зеркала, однако на самом деле я и понятия не имела, какое лицо, какое тело я ему преподносила. Он собрал меня из тех двух меняющихся, ускользающих сторон – и кто его знает, какую физиономию он мне придумал, в какой монтаж меня он сначала влюбился и что его потом оттолкнуло, заставив разлюбить. Я содрогнулась: ведь Марио никогда не знал настоящей Ольги. Ее суть, смысл ее жизни, внезапно поняла я, были только заблуждениями ранней юности, иллюзией постоянства. Сейчас же, если я хочу начать заново, мне нужно довериться обоим моим профилям – скорее их чуждости, чем знакомым чертам, – и после этого очень медленно двигаться к тому, чтобы вернуть веру в себя, чтобы повзрослеть.

Этот вывод показался мне весьма точным. Чем дольше я всматривалась в левую сторону лица, примечая свои скрытые черты, тем яснее видела свое сходство с бедняжкой – никогда не думала, что мы настолько похожи. Ее профиль – когда она спускалась по лестнице с отсутствующим, горестным взглядом, мешая нашим детским играм, – жил во мне все это время и сейчас отражался в зеркале. Женщина из зеркала заговорила со мной:

– Не забывай, что собака умирает, а у Джанни температура из‐за кишечной инфекции.

– Спасибо, – ничуть не испугавшись, поблагодарила я.

– За что спасибо? – удивленно спросила Илария.

Я встряхнулась.

– Спасибо за то, что хочешь мне помочь.

– Но ты даже не сказала, что мне делать!

Улыбнувшись, я ответила:

– Иди за мной, я тебе покажу.

Глава 27

Я двинулась вперед. Мне казалось, что я превратилась в бесплотный дух между плохо пригнанными половинками одного существа. Как же трудно передвигаться по такой знакомой квартире! Все пространство поделилось на разрозненные, далеко отстоящие друг от друга плоскости. Когда‐то, пять лет тому назад, я в мельчайших подробностях изучила квартиру, тщательно обставляя ее. А сейчас я не понимала, сколько нужно пройти от ванной до гостиной, от гостиной до кладовки, от кладовки до входной двери. Меня кидало то туда, то сюда, словно в какой‐то игре, причем так сильно, что я даже почувствовала головокружение.

– Мама, осторожно! – сказала Илария и схватила меня за руку. Я шаталась, возможно, я готова была упасть. Когда мы подошли к входной двери, я указала дочке на ящик с инструментами.

– Бери молоток, – сказала я, – и иди за мной.

Мы пошли обратно; она радостно несла молоток обеими руками и наконец‐то выглядела счастливой от того, что я ее мать. Это меня обрадовало. В гостиной я сказала ей:

– А теперь стучи молотком в пол. И не останавливайся.

На лице Иларии появилось довольное выражение.

– Синьор Каррано сильно рассердится.

– Вот именно.

– А если он придет и станет ругаться?

– Позовешь меня, и я с ним поговорю.

Девочка вышла на середину комнаты и принялась долбить пол, крепко обхватив молоток обеими руками.