Елена Федина – Малый лев. Преддверие. I (страница 5)

– Конечно! А дождя не будет?

Дождя не было, и город был очень красив, и было солнечно, и тепло, и даже весело, но я теперь знал, что Нолли уже заметили, и всё время невольно оборачивался, чтобы убедиться, что за нами никто не следит. Нолли же держалась вполне беззаботно, проявляла интерес, поддакивала Ольвину, смеялась и так восхищённо округляла глаза, как будто и вправду никогда не была в Тарлероле. Интересно, что бы сказал её «святой» Ольвин, если б узнал, что она родом из этих мест?

Замолчи, Ольвин! Зачем ты ей всё это рассказываешь, она лучше тебя всё это знает: и про самую большую в мире библиотеку, и про историю двенадцати фонтанов, и про университет, и про аллею Победителей, и про Тарльский лес, и про Чёртову мельницу, и про Крепость Белых сов.

Я вдруг понял, что не могу этого видеть. Какого чёрта, в самом деле? Никто не заставлял её так притворяться. Что это? Кокетство? Проба сил? Неужели ей самой не тошно от этой комедии – обманывать и без того доверчивого человека?

– Пошли домой, – не выдержал я, – в глазах рябит от этих красот.

Женщины переглянулись и побежали к фонтану умываться. Мы были в университетском парке, где на газонах запущенно росли астры, дорожки лет сто не подметались и вовсю уже пламенела рябина. Ольвин сорвал гроздь и спрятал в карман.

– Уже красная. Холодная будет зима… Мартин, что ты всё время дёргаешься?

– Ничего, всё в порядке.

– Как знаешь.

До дома он меня больше ни о чём не спрашивал. Я тоже перестал оглядываться, в конце концов, плевать я на них всех хотел. А Нолли этот самодовольный кретин всё равно не получит. Никогда!

Дорога шла под уклон, в ремесленные кварталы, всё чаще стали попадаться оборванные чумазые дети и голодные псы, улочки становились всё уже, а людей на них всё больше. Окраины во всех городах были в общем одинаковые, что здесь, в Тарле, что в Алонсе, что в Триморье, что в моей родной Озерии.

Изольда чистила овощи. Она сидела на табуретке, а вокруг неё стояла дюжина кастрюль с морковкой, свёклой, луком, очистками, прочей ерундой и с водой разной степени грязности. По стенам висели разделочные доски, ковши и сковородки, из приоткрытых полок выглядывала посуда, на столе лежала тушка гуся, гора зелени и стояла тьма всяких баночек с приправами.

– Хозяйка, я дрова принёс, – сказал я торжественно.

Она кивнула.

– Спасибо, детка. Положи в углу.

– Почему детка? – возмутился я. – Ты всего на три года старше.

– Ты как Ольвин, – сказала она, – вы даже чем-то похожи.

Интересно, чем?

– Ольвин тоже не детка, – сказал я недовольно.

Она улыбнулась. Я сложил дрова в углу аккуратной стопкой. Мне страшно хотелось сделать в этом доме что-то полезное, я поискал, что бы такое приколотить или подправить, но всё было в порядке, хозяин попался добросовестный.

– Тебе помочь?

– Как хочешь.

– А сколько народу будет?

– Человек семь. И нас четверо.

Я вооружился ножом и устроился на маленькой скамеечке, я смотрел на неё снизу вверх, как младший на старшего. Её это забавляло. Лицо её было неуловимо: при каждом повороте и наклоне головы оно казалось иным: то удивительно правильным и красивым, то обычным и даже неприятным. Это была шутка неправильных черт лица, неправильных слегка, ровно настолько, чтоб не испортить, но сделать её не похожей ни на кого на свете. В общем, на лицо её, как на огонь и волны, можно было смотреть бесконечно.

– А что делает Нолли?

– Они с твоим братом заперлись в его комнате, а меня прогнали в кладовку за дровами. Что ты на это скажешь?

– Скажу, что они подружились, и это замечательно.

– Подружились?

Я чувствовал, что здесь что-то не так, что Нолли перестаёт быть сама собой, когда говорит с ним, что такой восторженной и кроткой эта дерзкая самолюбивая девочка никогда не была и никого она никогда не слушала со вниманием, кроме себя самой.

– Мартин, неужели ты ревнуешь? – совершенно искренне удивилась Изольда. – Разве можно ревновать к Ольвину? Впрочем, я тебя понимаю: Нолли девушка необыкновенная, красивая и, если я не ошибаюсь, из богатой и знатной семьи. Я бы на твоём месте тоже ревновала её к каждому столбу. Хотя и понимала бы, что это глупо.

– Так ты догадалась, что она богата?

– О! Для этого не нужно большой проницательности. Достаточно и моего скромного житейского опыта.

– А я? Не из богатой и знатной семьи? Что говорит твой скромный житейский опыт?

– Он говорит, что ты или студент, выгнанный из университета, или вечный подмастерье. По правде сказать, я удивляюсь, как тебе удалось увлечь такую девушку… Подай лук, пожалуйста.

Я подошёл к столу, попутно выглянул в окно, выходившее во внутренний двор, и увидел то, чего там никак не могло быть. Посреди гуляющих кур и цыплят, на фоне старого дощатого забора стоял, как призрак, белоснежный лемурский жеребец, тонконогий, длинногривый, с лучистыми чёрными глазами. Потом из сарая вышел точно такой же красавец угольно-чёрной масти. Я зажмурился и помотал головой.

– Хозяйка, у меня галлюцинации.

– Что там?

Изольда встала и тоже заглянула в окно. Почему-то слегка смутилась:

– Это Икар и Дедал. Наши лошади.

– Однако акробат живёт не по средствам, – заметил я.

– Это всё, что у нас есть, – сказала она, – нам ведь часто приходится переезжать.

– Послушай, если акробат может купить лошадей, на которых ездит царица Триморская и Эрих Третий, то я срочно учусь крутить сальто!

– Это подарок.

Собственно, у уличного артиста и на такой дом денег не должно было быть. И на переезды тоже. Я решил не отставать, хотя Изольда явно не желала откровенничать.

– Интересно, кто же в состоянии делать такие подарки?

– А что такого? – пожала она плечами. – Говорят, Эрих Третий дарит своим фаворитам лошадей из чистого золота с изумрудами вместо глаз. А тут – просто два жеребёнка.

И она отвернулась. Я не стал уточнять, кому именно неизвестный благодетель подарил баснословной цены жеребят: ей или её брату. Я только спросил, который тут её.

– Дедал, – сказала она, – чёрный. Но я мало езжу. Ольвин их выгуливает почти каждый вечер. Он ездит к реке или на Сонное озеро, там очень красиво.

– Но это, кажется, владения барона Оорла?

Изольда посмотрела на меня и неожиданно лукаво улыбнулась.

– А пусть догонят!

В это время из сарая вышел Ольвин с седлом – старым и потёртым, которое красавцу Икару явно не шло и красноречиво говорило о нынешних доходах хозяина.

– Ты меня отпустишь на час? – спросил он сестру.

– Можешь и Мартина прихватить, – ответила она, – по-моему, он разбирается в лошадях.

– Ему понравились наши лошадки?

– Особенно сёдла, – уточнил я.

Акробат моей иронии не заметил.

– Бери второе, – улыбнулся он и кивнул на дверь сарая.

Я вылез в окно.

Кони неслись быстрее ветра, им не хватало только крыльев. Это были те минуты, когда мы, маленькие люди, могли чувствовать себя чуть ли не богами. Давно мне не было так легко и просторно! Летели облака, деревья, просеки, летела под копытами дорога, уводя всё глубже в лес, всё дальше от города.

Дорога становилась всё уже, еловые лапы уже хлестали по плечам и загораживали солнце, кусты малины стояли необорванные. Мы устало и довольно переглянулись, и я заметил, что Ольвина переполняет такое же тихое, необъяснимое счастье. Оказывается, можно быть счастливым и с горбом на спине, если есть лес, а в лесу озеро, если есть дорога и отличные кони, чтобы мчаться по ней, и если тебе никто не мешает всем этим наслаждаться. Никто. Это главное.

Мы свернули на тропу к Сонному озеру. Начались знакомые места. Я был здесь два года назад. Мой хозяин, граф Андорм, гостил у барона Оорла в замке, он не столько охотился, сколько ухаживал за его молоденькой дочкой, на которой через год женился.

Она мне тогда не понравилась, показалась глупой и надменной, а отец её вообще внушал трепет. Нравились мне только её изысканные наряды. Я столбенел, глядя на алмазные россыпи на платье, на изящные линии декольте и воротника, на кружевные манжеты, на высокий головной убор, расшитый серебром. Я смотрел на неё как на красивую куклу, не больше. Я даже придумал тогда маленькую песенку о том, как одна такая кукла ожила, сбежала от хозяина и стала роковой женщиной. Пошленькая была песня, но господам нравилась.

Озеро своим спокойствием и зеркальной чистотой навевало сон. Несмелые волны тихо лизали песчаный берег. На востоке небо было тёмное, а лес светло-салатовый, с розовыми стволами, подсвеченный косыми лучами заходящего солнца. На западе была обратная картина: небо ещё голубое, по-летнему ясное, а лес чернеющий, непроницаемый, грозный. Я стоял по колено в воде и крутил головой то вправо, то влево. Ольвин уже окунулся: