Елена Эйхен – Проклятый охотник: найти ведьму Пустоши (страница 4)
– Я знаю, госпожа Хельга, – залепетала я, опуская взгляд. – Я всё сделаю! Быстро сбегаю, узнаю – и вернусь. Всё вымою, клянусь! Просто… я очень волнуюсь…
Хельга помедлила. Взвешивала. Видимо, мысль о том, что Ванторн останется без цветов, перевесила её раздражение.
– Два часа, – отрезала она. – Ровно. Задержишься – будешь мыть весь замок. Включая псарни. Без ужина. Ясно?
– Да, госпожа Хельга! Спасибо! – Я чуть не улыбнулась от облегчения. Два часа – это вечность. И это ничтожно мало.
– И помни: в городе недавно была эпидемия. – добавила она. – Очаги ещё возможны. Не принеси заразу в замок.
– Конечно, госпожа Хельга! Буду осторожна.
Какая ещё эпидемия? Всё закончилось вместе с зимой. С тех пор, как я пришла в замок, в городе не было ни одного заболевшего. Сказки, чтобы пугать служанок.
Не теряя ни секунды, я влетела на чердак в свою крохотную коморку, сдёрнула фартук, натянула потёртое пальто – единственную верхнюю одежду, оставшуюся у меня после побега – и вылетела во двор. Весенний ветер ударил в лицо терпким ароматом свежей земли и ранних трав. В голове билось одно: Лисса. Лисса. Лисса.
Я проскользнула мимо удивлённых стражников у ворот, выскочила на мощёную дорогу, ведущую вниз, к городу у подножия замковой скалы. Пальто хлопало по ногам, ветер свистел в ушах. Я бежала, не чувствуя усталости, гонимая ледяным страхом за подругу и жгучим осознанием: каждая минута – на вес золота.
Спина горела, словно под прицелом. Казалось, Рейнар Ванторн и теперь следил за мной из окна своего кабинета. Выдумала от страха? Нет! Такие вещи ведьма моего уровня чувствует безошибочно.
Глава 3
Спустившись с холма, я будто попала в другой мир. Город был совсем не таким, как замок, пропитанный вековой пылью, страхом и гнётом власти, а живым, шумным, пахнущим дымом, свежей выпечкой и топливом. Разница поражала.
Замок, даже после каторги, казался застывшим в прошлом – если не в позапрошлом веке: камзолы, бриджи, платья до пят у дам… Попробуй я, простая служанка, показаться хоть в чём-то отдалённо похожем на брюки – госпожа Хельга сослала бы меня мыть псарню до конца дней.
А здесь, в Эсфире, кипела настоящая жизнь. Воздух дрожал от звуков, запахов, движения. И – словно лёгкий фон – шипучий, искристый аромат магии.
Горожане спешили: женщины в пальто с меховыми воротниками, мужчины – в плащах, кожаных куртках, с ремнями через плечо, увешанными инструментами. Настоящий город мастеров! По мощёным улицам грохотали повозки, легковые и грузовые пегасы, юрко сновали курьерские циклопы.
Если бы только я могла здесь жить! Но ведьмам не место в Эсфире. Поиск Лиссы – единственное, что оправдывало рискованную вылазку.
Я быстро пробиралась к центру, стараясь не привлекать внимания. Воздух становился всё гуще – насыщенный запахами карамели, гари и свежей выпечки, вперемешку с весенней пылью после недавно сошедшего снега. Между уютных цветных домиков мелькнул пустующий каток – большой, с яркими бортами и медными, крепко запертыми воротами. Лёд уже растаял, и теперь сезон начнётся только следующей зимой.
Я проскользнула мимо целой улочки, утопающей в сладком аромате: тёплый ванильный, липкий клубничный, терпкий шоколадный – от кондитерских тянулись призывные шлейфы из духовых шкафов. Сквозь стеклянные витрины мелькали полки с пирожными, вязки с кренделями, кофейные аппараты, глиняная посуда. Дальше – кафе, тесно прижатые к ряду мастерских: кузни, ателье, стеклодувы, гончары, ледорезы – кого только не увидишь в этих местах. Воздух искрил от стуков, шипения и металлического звона.
Я свернула за угол – и тут же оказалась у рынка.
Площадь бурлила, словно котёл. Здесь продавали всё: пряности, свежие овощи, фрукты, масла, ткани, мясо. Чего только не было! Люди галдели, спорили, смеялись. Кто-то бренчал на лютне, другой гнал любопытных детей прочь от прилавка. В воздухе разливался свет – рассветный, мягкий. Я затаила дыхание.
Вот оно – сердце города мастеров!
Но сегодня в воздухе витало что-то иное. Тонкий налёт беспокойства, настороженности. Я растворилась в толпе, стараясь не выделяться, но слух вылавливал обрывки чужих разговоров:
– …и пропала, слышала? Совсем юная…
– …цветочница у Ванторна, да? Мать с ума сходит…
– …говорят, вечером ещё была…
– …в последний раз у цветочного лотка…
– …ни следа, ни записки. Будто в туман ушла…
– …странно всё это. После той эпидемии… хоть и твердят, что миновала…
– …может, сбежала? От такого-то хозяина…
– …куда ей бежать? Мать тут, лавка…
Слова сливались в мутный поток. Страх за Лиссу – острый, живой – перемешивался с вечным, глухим ужасом быть узнанной. Я прижала ладонь к груди – сердце отчаянно грохотало. Мысли путались.
Ряды лотков и палаток растекались во все стороны. Я направлялась к знакомому закутку, где располагалась палатка Лиссы. Шум постепенно стихал. Здесь торговцы перешёптывались вполголоса, искоса поглядывая друг на друга, будто боялись, что слова могут обернуться бедой. Воздух становился плотнее, всё больше наполнялся тревогой.
И вот я увидела его.
Небольшой прилавок под выцветшим синим пологом, перекошенным от ветра, словно согнувшимся в тоске. На нём – лишь пустые плетёные корзины, аккуратно сложенные, но будто забытые. Рядом – несколько ваз, в которых увядали последние цветы – Лисса, наверное, приготовила их ещё вчера. Вода в вазах уже помутнела, как затянутое небо перед грозой. Бутоны поникли, лепестки частично осыпались – на прилавок, на землю. Казалось, цветы отчаянно пытались удержать хозяйку… но не смогли.
Возле одной из ваз валялись садовые ножницы, наполовину скрытые под упавшими лепестками – последнее прикосновение рук, которых здесь больше нет.
У прилавка сидела женщина. Мать Лиссы. Я видела её всего пару раз, мельком – тогда она улыбалась, руки ловко собирали букеты, переплетая стебли и ленты, помогая дочери. Теперь её трудно было узнать. Лицо опухло от слёз, глаза покраснели, стали пустыми, как выжженное поле. Она не плакала – просто сидела, обхватив голову руками, уставившись в одну точку, не моргая.
Рядом суетилась соседка-торговка, протягивая кружку с чем-то горячим, но мать Лиссы только еле заметно качала головой. Безучастно. Как будто ни голос, ни тепло, ни забота больше не доходили до неё.
Мне стало не по себе. Я сделала шаг вперёд, собираясь подойти, сказать хоть что-то…
Но что? Что можно сказать матери, потерявшей дочь за один миг?
Моё движение заметили. Соседка подняла взгляд, и в её глазах мелькнула настороженность. Она вглядывалась в моё лицо, спрятанное под капюшоном.
– Ты кто? – резко спросила она, чуть повернувшись боком, словно прикрывая собой женщину. – Что тебе нужно?
Я замерла.
– Я… знаю Лиссу, – прошептала я, с трудом подбирая слова. – Мы… вместе работаем в замке. Я пришла… узнать…
Её взгляд на мгновение смягчился.
– Не до тебя сейчас. Оставь её в покое, – кивнула она на мать Лиссы.
– Я только… осмотрюсь…
Но соседка уже отвернулась, снова сосредоточив всё внимание на неподвижной фигуре рядом.
Я отступила на шаг, чувствуя, как жар стыда и бессилия расползается по щекам горячей волной. Взгляд упал на прилавок.
Среди увядших цветов и пустых корзин… что-то привлекло внимание. У самого края, там, где полог палатки чуть поднимался от ленивого ветерка, валялись несколько смятых, потемневших лепестков. Их как будто растоптали. Расположение смутно напоминало отпечаток подошвы, расплывчатый, но отчётливый в своей неестественности.
Чуть дальше, зацепившись за ржавый гвоздь, торчал грязный клочок ткани – льняной, вытертый. Такой же, как у передников служанок в замке.
Под шатким прилавком ветер гонял пыль – чёрную, сухую, похожую на пепел. Она оседала на корзины, на забытый нож, медленно покрывала всё саваном. Запах увядающих цветов смешивался с другим – тонким, пронзительным. Металлическим. Ржавчина? Или… кровь?
Меня охватила дрожь.
Несмотря на рыночный гул, здесь царила отрешённая, гнетущая тишина, словно звук обходил это место стороной. Она давила на виски, стягивала грудь. Инстинкт кричал: «Беги!»
Но ноги не слушались. Они будто приросли к мостовой – тяжёлые, холодные, неподъёмные. Воздух резал лёгкие, казался ледяным и слишком плотным. На языке – привкус сырости, пыли и прогорклого масла – из соседней палатки, где недавно жарили пирожки, но теперь никого не было видно.
Краем глаза я заметила движение.
В глубине тени, за рядом пустых, накрытых брезентом лотков, едва ощутимо что-то шевельнулось.
***
Я замерла, впиваясь взглядом в то место, где мелькнуло движение. Ничего. Только ветер шевелил края брезента, наброшенного на соседний пустой прилавок. Сердце колотилось, как пойманная птица. «Это просто нервы, стрекоза», – пыталась я убедить себя, город шумный, люди ходят… Но ком в горле не рассасывался.
Шорох справа – я вздрогнула, резко обернувшись. Снова ничего, кроме пары голубей, копошащихся в пыли. Слева – тишина. А потом… словно чёрная кошка, метнулась тень из угла за палаткой кондитера и растворилась в лабиринте рыночных рядов. Быстро. Бесшумно. Я кожей почувствовала – здесь кто-то есть. Или только что был. Наблюдал. За мной? За матерью Лиссы? «Беги», – шептал инстинкт, приобретённый на каторжном острове. Но ноги словно приросли к грязной брусчатке.