Елена Джейхан – Память плоти. Психологический детектив (страница 5)
– Верка? А что ей сделается? Цветет. Ремонт затевает. Детей в Каширу отправим, и начнется…
Могло показаться, что Василий говорил о жене пренебрежительно, даже брюзгливо, но Вадим-то знал, что его друг любил Веру: он долго добивался ее расположения, а, заполучив ее и двух дочек-близнецов, «моих блондиночек», как он их называл, был счастливым семьянином. Война, казалось, не оставила на его друге никаких следов, в отличие от Вадима. Уже через два года после ранения и завершения контракта Василий женился на Вере, а еще через два родились Таня и Злата.
– Последнее лето девки на воле пасутся, на будущий – ЕГЭ.
Василий легко, без малейшего усилия превратился из ловеласа в семьянина. Вадим завидовал переключаемости Васьки Солдатенкова с четвертого класса, когда они впервые заметили друг друга и тут же подрались. Драка состоялась недетская, с разбитыми носами, заплывшим глазом у Васьки и вывихом кисти у Вадьки и вызовом родителей в школу. К великому изумлению маленького Вадима, в душе которого и через день полыхало пламя вражды, Васька, еще до окончания «суда и следствия» над хулиганами, успел рассказать Вадиму содержание глупого приключенческого романа, обменялся с ним двойными наклейками и позвал к себе на день рожденья. Вадим не успел оглянуться, как они стали закадычными друзьями.
И, в отличие от большинства забытых к сорока годам школьных дружб, их отношения не просто продолжились, но, как говорила Вера, превратились в кармическую связь. Так жена Василия объяснила себе, почему тот может сорваться в любое время дня и ночи, чтобы вытащить друга из очередного пьяного скандала, ментовки или депрессняка. Так она растолковала себе, почему на пороге роддома ее встречали двое взволнованных мужчин: появление детей у Васьки стало одним из счастливейших моментов в жизни Вадима. Другие моменты, как историю с тяжелым ранением Василия или коротким, но мучительным пленом Вадима, которые прошили их дружбу суровой ниткой взаимного спасения, они предпочитали не вспоминать.
Официантка Шурочка принесла пожрать. Несмотря на махровую попсовость франшизного кафе, именно это, на Баррикадной, поражало вкусными и сытными блюдами. Вадим всегда удивлялся, сколько всего хорошего можно сделать, если не воровать. И его паста из настоящих итальянских фетучини с кусочками копченого мяса и сливочным с грибами соусом была живым примером честного кулинарного мастерства.
Вадим рассказал другу коллизию с наркоманкой Алесей и главврачом Батьковичем и о том, что теперь он в поисках работы. Солдатенков мгновенно предложил другу работу корпоративным тренером в своей конторе. И в очередной раз Вадим отказался, эта работа ему казалась мелковатой, по сравнению с миссией спасения зависимых. И, может быть, потому, что уже один отказ прозвучал, он не хотел отказать Ваське второй раз.
– У Верки днюха в субботу. Шашлык, все такое, в Мамонтовке. Приезжай.
Вадим почти согласился. Но тут Васька перегнул палку:
– Веркина подружка будет, краля, интеллигентная, как ты любишь.
Вадим смекнул, что к чему: очередная Верина попытка устроить его личную жизнь. Вадим решительно отказался: ему было тяжело находиться среди нормальных людей, нормальных женщин (Юля не в счет: это почти по работе), Вадим не считал себя нормальным и хорошим человеком не считал. Поэтому он не должен был веселиться, быть счастливым, он должен был до конца дней искупать свою бесконечную вину неустроенностью, несчастностью и служением другим потерянным душам.
После двух отказов, чтобы окончательно не обидеть друга, ему пришлось «развидеть», как Василий в комплекте с непомерными чаевыми и раздевающими взглядами передал официантке Шуре свою визитку.
В тот летний день старлею Вадиму исполнилось двадцать три. Не так он хотел бы отметить свою днюху: уже неделю назад он припер огромную бутыль самогона, а Васька привел в часть барана и договорился с дагом Исмаилом забить и освежевать и с поваром Киром о грандиозном ужине в честь друга, на который были приглашены все значимые персонажи их части, включая ненавистного зама по тылу и, конечно, медсестрички Галя, Тереза и Маша из расположенного в их части медсанбата. Девушки «не давали», даже страшненькая Тереза, но помечтать-то можно было рядом с ними, мимолетно коснуться женской плоти, услышать смех Гали колокольцем или восхищенные ахи Маши. Боев не было уже две недели, место дислокации части было удачным: никаких сел поблизости, никаких высоток, с которых можно открыть огонь, когда-то здесь в поле была тракторная мастерская, а теперь стояла их часть со своим источником воды, что очень важно: в деревне, например, источник не мог быть отравлен, зато от каждого мальчишки чуть выше стола можно было получить пулю. А в отдельных частях колодец – постоянный источник опасности, рядом с их колодцем с мутноватой водой командир их батальона Кротов даже выставил круглосуточный караул.
Вадим окончательно очнулся и понял, что невыносимо хочет пить. Тело болело: вчера, после захвата, его бесконечно били чехи: особенно усердствовал подросток лет пятнадцати с жидкой пародией на бородку (наверняка за отца бьет или за брата). Старшие били по обязанности, можно сказать, по работе, а юнец – по страсти. Вадим закрывал лицо и голову, пытался свернуться в позу эмбриона, и удары приходились в позвоночник и почки. Он молился скромной молитвой:
– Господи, защити мои кости!
Вадим сплюнул небольшое количество слюны, там была запекшаяся кровь. «Отбили что-то, суки», – он вспомнил лютые удары подростка: «Только не селезенка…» С порванной селезенкой без операции бойцы умирали в течение суток-двух – этой «оптимистичной» информацией врачиха поделилась с ними, когда учила правильному обращению с ранами.
В помещении было темно, но, судя по лучам света, которые сочились из-под потолка сарая, в котором лежал Вадим со связанными ногами, адской болью во всем теле и в вонючих влажных штанах (не выдержал-таки мочевой пузырь), был день. Точно, полдень. Послышались монотонные звуки бормотания – молитвы и тупые удары коленей о землю: ваххабиты молились. «Скорее всего, я у Абу-Даровцев». Было известно, что в районе, где он был захвачен в плен, базировалась многочисленная лютая группировка, возглавляемая этим саудовским воином Аллаха. Скрипучая дверь сарая открылась вовнутрь, и в проеме появилась приземистая фигура. Свет заливал темный хлев, в котором на смеси грязи, сена и опилок валялся Вадим.
Это было последнее, что увидел во сне Вадим Ялов.
«Спасибо, что остальное не показали». Сорокадвухлетний Вадим лежал на продавленном диване в своей съемной хате, он только что вырвался из кошмара, за двадцать лет ставшего привычным. «Слава Богу, самое страшное осталось за кадром». Он замерз, болел бок, но, по сравнению с тем, что он только что счастливо не увидел, это была сущая пустяковина.
– Сущая пустяковина! – он произнес вслух, сполз с дивана и поплелся в туалет.
Через десять минут, небритый и злой, Вадим бежал по Кузьминскому парку. Был перелом весны на лето, время, когда в Москве хорошо: город-муравейник омывается дождями и новыми надеждами его жителей на «летоэтомаленькаяжизнь». Было рано, кроме парочки сонных собачников, Вадим никого не видел. Под ногами шуршал попеременно асфальт, гравий и сухая трава, не убранная с прошлого лета. Часть Вадима еще не могла выкарабкаться из болезненных воспоминаний двадцатилетней давности, она же подсовывала ему мысли типа: «Эх, жахнуть бы спиртяги до удушья!», или «Виски односолодовый и немного льда», или самое тяжелое: «Пейте пиво пенное – рожа будет здоровенная». Вадим не употреблял алкоголь четырнадцать лет, четыре месяца и двадцать один день. Он почти не вспоминал о нем, единственным исключением стали после кошмарные несколько часов. Или несколько минут, если удавалось выйти на пробежку.
Другая часть почти здорового тела взрослого, в расцвете лет мужчины пробуждалась во время бега и уже на третьем куплете звучащего в его наушниках «Wewillrockyou» Queen ликовала от переполнявшего его блаженства. Вадим никому не говорил, но бег, по его мнению, был лучше секса. Он так же, как и занятия любовью, наполнял клетки кислородом, мышцы – энергией, а голову – медитативной пустотой, которая взрывалась блаженством, но, в отличие от секса, ни до, ни во время, ни после него не нужно было делить его с другим человеческим существом. Бег принадлежал Вадиму: и плохонький на пятнадцать минут, когда он опаздывал на работу, и настоящий, часа на полтора, когда приходили и уходили, как волны, и второе, и третье, и бесконечное по порядку дыхание. Мир принадлежал бегуну, Земля стелилась под его ноги, горизонт отодвигался, и в эти моменты Вадиму казалось, что в его жизни, наконец, все наладилось: он востребованный профессионал, который обеспечивает свою большую и дружную семью, которая восторженно встречает его на пороге их красивого дома, который стоит на берегу бесконечного озера, которое… Вот тут то ли дыхание сбивалось, то ли фантазия достигала своего предела упругости, за которым в прорехи сочилось обычно мрачное московское утро бездомного и бесхозного мужчины в кризисе середины жизни, как выражались психологи.