Елена Джейхан – Память плоти. Психологический детектив (страница 3)
Теперь, в связи с нововведениями, следователи перетаскивали из кабинета в кабинет новомодную раскладушку на колесиках и в чехле. На этой раскладушке Лидию Воронкину и застал звонок СоложЕницына, не сказать, чтобы порадовавший ее: дело с женой олигарха в роли потерпевшей означало отсутствие нормального доступа к членам семьи пропавшей, мутные взаимодействия со службой охраны безутешного мужа и определенно неприятное понукание начальства. Лидия Воронкина службу любила, более того, после трагических событий, разрушивших ее семью, служба составляла основной смысл ее жизни. Но сейчас, помимо текущих убийств, она была тотально занята: как клещ, она вцепилась в дело о педофилии, в котором главным фигурантом светился некий депутат городской думы густонаселенного промышленного города на Урале. За депутатом-педофилом просматривалась преступная сеть растлевающих детей уродов, и Лидия надеялась за лето раскрутить дело до суда. Лидию Воронкину свои нежно называли Воронок: она умела начать и с железной неизбежностью довести дело до суда, представить обоснованные материалы, изобличающие преступника, и не позволить развалить его в суде.
Не зря в голосе СоложЕницына были слышны ликующие ноты: олигарху досталась одна из лучших. Одна их лучших покряхтела, записала адрес элитной клиники, откуда пропала Терлецкая, «черт, она еще и в коме!» и пошла пить кофе и собираться на место преступления.
К десяти утра в палате Лауры Терлецкой все было перевернуто вверх дном, а в коридоре не протолкнуться. Толпа людей, причастных к делу, собиралась тут с восьми, и, когда Лидия подъехала и пробралась на второй этаж, ее уже встретил сам СоложЕницын, он терся здесь час и вел себя как гостеприимный хозяин, полушепотом представляя важному гостю всех мало-мальски важных присутствующих и даже отсутствующего директора клиники:
– Так, директор клиники, доктор наук каких-то, в смысле медицинских, светило, фамилия Смолянинов, репутация безупречная, это его люди, – он показал на стайку красивых, как на подбор, докторов в белых халатах и медсестер в розовых костюмах, среди которых своей синей униформой и туповатым выражением лица выделялся молодой парень.
– Лобков, – «Диссидент» ткнул пальцем в парня, – санитар, который обнаружил, поднял, информировал.
Лидия устало черкнула что-то в блокноте, писать на ходу с руками, на которых висел ее темный плащ и объемная сумка, было неудобно. СоложЕницын спохватился, вытащил ее плащ и переложил на свой локтевой сгиб. Он попытался вытянуть и сумку, но тут Воронкина стояла насмерть – в сумке была вся ее жизнь: документы, ручки, косметичка, книга про трепетную Надежду, запасной худи, зонтик, бутылка с водой, ключи и папка с бланками, которые предстояло оформить. Несмотря на разнородный комплект, это была, наверное, самая аккуратная сумка женщины, которую только можно себе представить: каждый предмет был в чехле, сумочке или пакетике по размеру, мелкие вложены в крупные по своему функционалу, и все уложено в сумку горизонтальными слоями в соответствии с частотой употребления. В общем, психиатр сказал бы, что у Воронкиной легкая форма обсессивно-компульсивного расстройства, а сама Лидия Ионовна называла себя аккуратисткой. Диссидент продолжил экскурсию:
– А это ее лечащий врач: тоже доктор наук, – «экскурсовод» заглянул в свой список и поправился: – Извините, кандидат наук Митрофанова.
Доктор Митрофанова улыбнулась следователю Воронкиной едва заметной понимающей улыбкой: так улыбаются друг другу встретившиеся случайно женщины, которые много и тяжело работают и достигли определенного успеха в своей области. На лице Воронкиной тоже мелькнула понимающая улыбка, и мгновенно обе изобразили на лицах серьезную озабоченность: «Мол, хотите от меня уместного выражения лица, вот вам!» Лидия записала и Митрофанову. Она спросила:
– И где этот директор?
– Ублажает мужа потерпевшей. Боится, что разнесет эту лавочку.
Чем ближе они подходили к месту преступления, тем меньше в коридорах было белых халатов и розовой униформы, тем чаще мелькали белые презервативы (так называли защитные костюмы сотрудников, работающих на месте преступления). «О, господи, сколько ж их тут? В Москве, что ли, ничего не происходит? Ни в кого не стреляют? Никого не режут?» Все больше ситуация напрягала Воронкину, которой не нравился весь этот следственный шабаш, который вообще не напоминал обычно спокойную и вдумчивую работу бригады на месте преступления.
Она совсем обалдела, когда услышала доносящийся из конца коридора приятный баритон Кеши Араеляна, старшего следователя ГУКа (Главного управления криминалистики), и и. о. начальника подразделения. «И его притащили?» На самом деле, Лидия обрадовалась Араеляну как родному. Они пришли в Комитет почти одновременно, оба на второстепенные позиции, оба выросли на службе и относились друг к другу с большим пиететом. Иннокентий Араелян, высокий, красивый, худощавый, потомственный москвич и сын двух патологоанатомов, был прирожденным лидером, энциклопедически образованным криминалистом-аналитиком и, к полному взаимному удовольствию с Воронкиной, педантом. Его единственная странность была в том, что к своим тридцати годам он был не женат, что естественно породило много слухов среди комитетских гражданских женского пола: секретарш и буфетчиц. Говорили, что Араелян нестандартной ориентации, впрочем, эти слухи не помешали ему ни стать старшим следователем, ни претендовать на роль следующего руководителя криминалистической лаборатории. А сейчас он орал своим волшебным голосом:
– Лида, Воронкина, иди сюда, изумительно! Ты только посмотри, ты только представь!
Воронкина, наконец, подошла к палате. Это была огромная для больничной палаты комната, по полу которой с пакетами для сбора улик и щипчиками ползал один сотрудник Араеляна, другой искал отпечатки пальцев, а третий заканчивал упаковку личных вещей из тумбочки потерпевшей и ее постельного белья. По обе стороны от невероятной больничной кровати стояли какие-то приборы, которыми, по-видимому, и восхищался Араелян, стойки для капельниц, трехъярусная белая этажерка на колесиках с банками, кюветами и бесчисленным количеством пузырьков и баночек. Воронкина только посмотрела и сразу спросила:
– А как она ела и, наоборот, ну, это, испражнялась? Как они вообще это делают в коме?
Араелян захлопотал вокруг Лидии, он тыкал в приборы, гроздья трубочек, проводков и темные мониторы.
– Она была семь по Глазго. Это граница, может, в сопоре уже была, даже понимала, слышала, видела. Ах, пИсала? Катетер и памперсы, конечно. Хотя они не какают.
– Как не какают?
– Так раствор поступает, каловые массы не формируются. А почему тебя именно это заинтересовало?
– Мне интересны все системы. Как она дышала, например?
– А вот тут забавно: ее только пару дней как с ИВЛ сняли. Может, уже восьмерка была или девятка. Я тебе потом специальную экскурсию устрою: лучше один раз увидеть…
Араелян метнулся к сотруднику.
– Женя, прошу тебя, переложи: он не герметичный.
Воронкина вздохнула и вышла из палаты: здесь ее помощь была не нужна. Она шла и думала: «Куда как проще ее тут угробить, зачем тащить куда-то? Значит, живая нужна была. Богатая живая в коме. Интересно, как ее хотели использовать?» Диспетчер моментально увлек ее к стеклянным дверям: там за красивой подсветкой скрывалась секретарша директора. Увидев посетителей, она оживилась:
– Вы к Пал Арсеньевичу? Он занят. У нас происшествие.
Лидия выудила удостоверение, оно лежало в самом верхнем кармашке ее любимой сумки, секретарша даже не взглянула.
– Следственный комитет. Старший следователь Воронкина.
Лидия бессознательно отметила, что чем ближе они подходили к кабинету начальника, тем тише становился голос «Диссидента», он как бы незаметно передавал бразды правления Лидии, и она все не могла понять, почему он «удалялся в туман», пока не вошла в роскошный кабинет Смолянинова и все не разъяснилось. Главврач Смолянинов, мужчина метр восемьдесят пять, притулился на краешке стула у овального стола и выглядел совершенно незаметно, а в его королевском кресле сидел мужчина неопределенного возраста, от которого шибало даже не богатством, не роскошью, хотя присутствовало и это, а беспардонной, беспринципной, парализующей властью. СоложЕницын спрятался за спину Лидии Воронкиной. Она вздохнула: «Грехи наши тяжкие», махнула в воздухе удостоверением:
– Следственный комитет, старший следователь Воронкина.
– СолженИцын, опять баба, у вас там только бабы работают, что ли?
Лидия выдохнула.
– Представьтесь, будьте добры.
Черт в директорском кресле рассмотрел ее, остался, по-видимому, доволен увиденным.
– Ну, баба так баба. Я Терлецкий. Мою жену умыкнули сегодня ночью.
Лидия Воронкина, стиснув зубы, сухо произнесла:
– Коллеги, господа, оставьте нас с мужем потерпевшей.
Она осознанно громко и медленно поставила сумку на стул, отодвинула другой, Терлецкий как-то боком смотрел, как из кабинета убрались СоложЕницын и Смолянинов, как она села за стол, достала папку с бланками и молча начала заполнять страницу протокола допроса. Терлецкий с интересом наблюдал за ней. Молчание повисло в комнате, как неподвижный серп молодой луны: он ничего не освещал, ничего не прояснял, но намекал, что самое интересное еще впереди. Лидия подняла осознанно пустой взгляд на Терлецкого, его глаза светились живым любопытством энтомолога: «Что за интересное насекомое шевелило лапками перед ним?»