Елена Дорош – Тетрадь князя Путятина (страница 4)
– Какая ты, Анюта, глупая у меня. Не замечаешь, как мужики по тебе слюни пускают?
– Да что ты врешь! – искренне возмутилась она.
– Давеча начальник интересовался, нет ли у нас с тобой…
– Вот черт!
– Ага! Он самый. Я к чему? Будь осторожнее.
Она подняла на него глаза.
– Ты же знаешь, Вань.
– Знаю.
Что именно он знает, можно было не уточнять.
О том, что в жизни Анны существует странный тип Кама Егер, Лазута узнал в Париже, когда в двадцать шестом они искали удравшего за границу Горовица и украденные бриллианты. Тогда же выяснилось, что именно Егер является отцом Маши. Иван долго не мог переварить этот факт, потому что в его голове не укладывалось, каким образом эти двое вообще умудрились встретиться.
Кама был для него загадкой тогда и оставался ею сейчас. Умница Лазута понимал: Анна не рассказала и сотую часть истории. Но то, что было известно, приводило его в недоумение.
Кто он вообще такой, этот Егер? Чекист? Разведчик? Или перевербованный шпион?
Что он делал в России в двадцать первом году и каким образом через пять лет оказался за границей?
Тогда, в Париже, Кама произвел на неискушенного милиционера впечатление некоего всесильного и таинственного героя «в маске», появляющегося неожиданно и решающего любые проблемы с помощью еще более непонятного субъекта по имени Яков.
На его осторожные вопросы, с чего вдруг Егер ввязался в эту историю, Анна только мотала головой, и сперва Лазута был убежден: она молчит по служебной необходимости. А потом увидел лицо Егера, когда тот смотрел на Машу, и все понял. Этот тип тут не по приказу.
Он здесь для того, чтобы найти их с Анной дочь. На Горовица и треклятые бриллианты ему плевать.
Еще больший шок Лазута испытал год спустя, когда Егер снова появился в России. Теперь его звали Джоном Уэйном и представлялся он бизнесменом из Лондона.
А вот чему Лазута удивлен не был, так это тому, что через неделю новоявленный британский подданный исчез. Так же внезапно, как появился.
Тогда он запретил Анне обращаться в инстанции с запросом о судьбе Егера. Не только потому, что боялся за нее, но и потому, что все и так было ясно.
Кажется, Анна поняла. А может, просто испугалась за Машу. Она никуда не стала писать и ничего не пыталась выяснить, но Лазута знал: она ни на минуту не переставала ждать.
С тех пор прошло пять лет, но ничего не изменилось. Неужели она до сих пор надеялась, что Егер жив? Лазута не сомневался в обратном: его арестовали и расстреляли. Даже не по приговору суда. Таких не судят. Их просто ставят к стенке и пускают пулю в затылок. Мысль, что Егер мог оказаться в лагере и там выжить, казалась невероятной. Сотрудникам уголовного розыска было кое-что известно о существовании СЛОНа. Не все, конечно, но достаточно для того, чтобы понять: даже если Егер сослан, в живых давно не числится. Один из новеньких, вернувшийся в Ленинград и работающий в транспортном отделе милиции, в двадцать седьмом году служил в СЛОНе вольноопределяющимся и, выпив, любил рассказывать истории из лагерной жизни.
Например, всю ночь петь на морозе в минус сорок «Интернационал», переливать воду из одной проруби в другую, считать чаек. И это еще цветочки.
Трудно было представить, что лощеный тип вроде Егера мог продержаться там хотя бы месяц.
Да никто не смог бы.
Всего этого он Анне не говорил, да она и не спрашивала. Она ждала своего мужчину, и других для нее не существовало.
Эх, Анютка ты моя дорогая!
Лазута дожевал батончик, допил чай и, поднявшись, потянулся.
– Заскучал я по работе, прям невмоготу. Ну, держитесь, уголовнички!
И взглянул на Анну.
– Чего сидишь кручинишься? Поехали в больницу!
Войдя в палату, они сперва решили, что женщина на койке у самой двери мертва, настолько безжизненным казалось ее лицо.
Лазута уже хотел выскочить в коридор за врачом, но тут Путятина открыла мутные глаза и посмотрела на вошедших.
– Извините за беспокойство, Мария Григорьевна, – осторожно начала Анна, стараясь, чтобы голос звучал мягко.
Путятина не ответила, но кивнула. Анна поняла, что можно продолжать.
– Мне нужно задать вам несколько вопросов о происшествии…
На бледном лице не дрогнула ни одна мышца, только глаза стали чуть осмысленнее.
– О смерти моего мужа?
– Да. Это важно.
– Говорите, – чуть шевельнув рукой, прошептала Путятина.
Анна начала задавать обычные вопросы. Мария Григорьевна отвечала коротко, но разумно. По всему выходило, что никто не мог желать смерти ее мужу и специально устраивать пожар.
– У нас примус новый, но неудачный. С самого начала приходилось с ним возиться. Надо было выкинуть сразу. Я пожадничала.
– А кто был у вас дома в этот день?
– Никого.
– Вы не ночевали дома, – вступил Лазута. – К родителям ездили. Мог ваш муж пригласить кого-то домой?
– У нас это не принято. Да и места мало для гостей. Или вы хотите сказать… – Она сглотнула и продолжила: – Что у нас ночевала женщина?
– Нет, что вы. Мы просто выясняем все обстоятельства.
– Нет. Не думаю. Муж не любил чужих в доме. Даже мои родные ночевать не оставались.
– Понятно. А клопы вас мучили?
– Что?
– Клопов, спрашиваю, чем морили?
– У нас не было клопов. Только тараканы. Я персидский порошок покупала, а потом стала «тараканщиков» вызывать. Они раствором мышьяка щели промазывали.
И вдруг заволновалась.
– А почему вы спрашиваете?
Лазута собирался сказать про банки с керосином, но Анна остановила его взглядом.
– Мария Григорьевна, – сказала она, внимательно глядя на Путятину. – В вашей квартире есть сейф. Что там хранилось?
Лицо женщины не поменяло выражения.
– Не знаю. Это мужа. Он что-то…
– Не может быть, чтобы не знали, – перебил Иван. – В одной квартире жить и ни разу не полюбопытствовать? Не поверю.
– Мне все равно, верите ли вы. Муж не разрешал касаться этой темы.
– Почему? Он хранил что-то запрещенное? Оружие, драгоценности?
– У нас… не осталось… никаких драгоценностей, и оружие я никогда не видела. Я не лезла с расспросами, потому что догадывалась.
– О чем?
– Что он хранит в сейфе бумаги, связанные с работой.
– Какие именно?
– Он работал инженером. Иногда и дома продолжал что-то чертить, придумывать. Разработки могли быть секретными. Вот почему я никогда не спрашивала про сейф. Это его дело. Мне прятать там все равно нечего.