Елена Дорнбуш – Успеет ли человечество спастись? (страница 11)

Проблема в том, что чрезвычайные механизмы почти никогда не исчезают полностью сами. Любая система, однажды получившая расширенные полномочия, начинает воспринимать их как норму. Аппарат контроля стремится к самосохранению так же, как и любая другая сложная структура. Поэтому одно из важнейших свойств устойчивого общества — способность не только вводить чрезвычайные меры, но и гарантированно отказываться от них после исчезновения угрозы.

И самое важное. Существует чёткое различие между двумя видами инструментализации. Одно это вынужденное использование людей ради спасения большего числа людей в ситуации прямой угрозы. Например, во время войны, пандемии, природной катастрофы.

Возьмем, к примеру, пандемию при которой государство может ограничивать свободу передвижения, вводить карантин, принудительную изоляцию, обязательные санитарные меры. В обычной ситуации подобные ограничения были бы недопустимы. Но в условиях быстрого распространения смертельно опасной болезни отказ от них приводит к гибели гораздо большего числа людей.

Здесь инструментализация носит временный и защитный характер. Ограничения вводятся не ради выгоды системы, а ради предотвращения массовой катастрофы. И как только угроза проходит, такие меры должны сниматься. Если же чрезвычайные ограничения продолжают использоваться после исчезновения угрозы, ситуация начинает переходить во второй тип.

Здесь нарушение инварианта это трагическая необходимость, и общество, в котором это случается, сохраняет моральное право на существование.

И другой вид инструментализациии – это использование людей ради идеологии, утопии, экономической эффективности, личной власти. Здесь нет прямой угрозы выживанию большого числа людей. Здесь инструментализация не необходимость, а выбор, и этот выбор переступает границу.

Британская эксплуатация Индии, бельгийский режим в Конго, система плантационного труда в колониях Нового Света — всё это примеры второго типа. Метрополии не боролись за физическое выживание. Они извлекали ресурсы, рабочую силу и прибыль. Миллионы людей рассматривались как инструмент экономического расширения. И чем эффективнее становилась система эксплуатации, тем сильнее человек превращался в функцию внутри неё.

Но здесь нужна аккуратность. Реальные исторические события редко бывают «чистыми» случаями того или иного типа. Часто в одном проекте сосуществуют оба. Возьмём советскую индустриализацию. С одной стороны, она была необходима. Сталин в 1931 году публично сформулировал прогноз: «Максимум в десять лет мы должны пробежать то расстояние, на которое мы отстали от передовых стран капитализма, иначе нас сомнут». Через десять лет, в 1941, эту фразу проверила история. Германия напала. И именно созданная за десять лет промышленность позволила стране выстоять. Без неё страна разделила бы судьбу Польши, оккупацию с уничтожением миллионов мирных жителей по плану «Ост». В этом смысле сама индустриализация и темпы её проведения были вынужденным нарушением инварианта ради предотвращения гораздо большей катастрофы. Это первый тип, как мобилизация 1941 года.

Но в том же проекте были вещи, которые трудно объяснить через ту же логику. Голод 1932-33 годов скорее затормозил индустриализацию, чем ускорил её, разрушив сельское хозяйство. Репрессии 1937-38 годов уничтожили значительную часть командного состава армии и инженеров прямо перед войной. Лагеря как массовая система принудительного труда продолжали разрастаться и после того, как индустриальная база уже была создана. Это уже не вынужденная инструментализация, а избыточная. Здесь работали другие мотивы: укрепление личной власти, идеологическая чистка, инерция уже сложившейся системы насилия.

Так что один и тот же исторический проект распадается на оба типа. Это нормальная ситуация. Власть, начавшая нарушать инвариант ради реальной угрозы, часто продолжает его нарушать и после того, как угроза прошла или ослабла, потому что аппарат принуждения уже создан и сам себя поддерживает. Это одна из самых важных закономерностей: инструментализация трудно останавливается, даже когда становится избыточной.

Граница между этими двумя случаями не всегда очевидна. Власть часто пытается выдать второй случай за первый, мол, это вынужденная мера ради защиты от страшной угрозы. Но при честном анализе разница видна. И именно эту разницу инвариант защищает. Он запрещает превращать человека в средство ради необязательных целей. И требует минимизировать его использование как средства даже там, где это вынужденно.

Здесь проходит фундаментальная граница между цивилизацией и системой принуждения. Цивилизация существует ради развития человека. Система принуждения использует человека ради собственного продолжения.

Внешне они могут выглядеть похоже, законы, институты, технологии, порядок. Но направление процесса противоположно. В одном случае структура служит человеку. В другом человек постепенно начинает служить структуре.

Та же логика однажды сработала при ликвидации крупной техногенной катастрофы. После аварии на Чернобыльской АЭС тысячи людей были отправлены на работы с высоким уровнем радиации. Кто-то понимал риск, кто-то нет. Государство использовало людей как средство ради предотвращения гораздо большей беды, расползания радиоактивного заражения на огромные территории. Это тоже трагический случай первого типа: без таких действий последствия оказались бы тяжелее для миллионов. Но именно поэтому подобное допустимо лишь как исключение, и общество обязано до предела снижать ущерб тем, кого вынуждено подвергать риску.

Поэтому запрет на инструментализацию не абстрактный гуманизм. Это защита цивилизации от превращения в механизм, который ради собственного сохранения начинает расходовать людей как материал. Самое опасное в том, что она почти всегда начинается с рациональных доводов. Ради безопасности. Ради эффективности. Ради будущего. Ради великой цели. Вот почему цивилизации нужны инварианты, принципы, которые нельзя переступать даже тогда, когда нарушение кажется логичным и выгодным. Системы, перешедшие эту границу, бывают очень эффективными. Но человеческими они уже не остаются.

Никто не вправе принуждать человека к определённым убеждениям, верованиям, ценностям. Внутренний мир человека — то, что он думает, во что верит, что считает правильным, — неприкосновенен.

Этот инвариант защищает то, что делает человека человеком. Способность думать самостоятельно. Способность сомневаться. Способность не соглашаться. Способность выбирать свои ценности. Без этой способности человек превращается в биологический автомат, исполняющий чужую программу.

В истории было множество попыток нарушить этот инвариант. Инквизиция в средневековой Европе пыталась под пытками заставить людей отречься от ложных учений и принять правильные. Тоталитарные режимы XX века требовали не только внешней лояльности, но и внутренней — публичных покаяний, признаний, искреннего согласия с линией партии. Тотальная пропаганда в массовых обществах работает на то же — не просто заставить выполнять, а заставить верить. Современные цифровые технологии открывают новые возможности проникновения в сознание — таргетированная реклама, манипулятивные алгоритмы, формирование информационных пузырей.

И всё это бьёт по тому же месту: по праву человека самому решать, во что верить и что считать важным.

Свобода сознания включает несколько вещей.

Свобода мысли. Никто не имеет права требовать, чтобы человек думал так-то и не думал иначе. Мысли вообще не подлежат регулированию. Даже если человек думает что-то, с чем общество не согласно, — это его право.

Свобода совести. Право жить в соответствии со своими убеждениями, если это не нарушает прав других. Религия, мировоззрение, философская позиция — это личное дело человека, и общество не имеет права вмешиваться, пока человек никому не вредит.

Свобода выражения. Человек имеет право высказывать свои взгляды публично. Это право не безграничное. Нельзя разжигать насилие, лгать с целью причинить вред, манипулировать массовым сознанием в коммерческих целях. Но в пределах разумных ограничений человек должен иметь возможность говорить, что думает.

Свобода от манипуляции. Это новый, цифровой аспект свободы сознания. Любые техники, направленные на скрытое формирование убеждений человека помимо его осознанного согласия, — нарушение этого инварианта. Сюда попадают и пропаганда, и манипулятивная реклама, и таргетированные алгоритмы социальных сетей, эксплуатирующие психологические уязвимости.

Заметьте важное. Свобода сознания не означает, что все мнения одинаково правильны или что общество не должно стремиться к истине. Конечно должно. Но путь к истине лежит через свободный обмен мнениями, а не через принуждение к правильному мнению. Любая попытка установить «единственно верное учение» и заставить всех с ним согласиться даёт обратный эффект — она убивает саму способность общества находить правильные решения, потому что лишает его обратной связи.

И ещё. Свобода сознания — это инвариант, который не зависит от того, использует ли человек эту свободу хорошо или плохо. Большинство людей не пользуются ею глубоко — живут в готовых представлениях, повторяют услышанное, не сомневаются в очевидном. Это нормально. Но возможность свободно мыслить должна быть сохранена за каждым, даже если фактически он ею редко пользуется. Потому что без этой возможности всё общество теряет способность к развитию.