Елена Дорнбуш – Успеет ли человечество спастись? (страница 12)

Любая система вынуждена устанавливать какие-то ограничения. Совсем без них общество не работает. Должны быть законы, правила, запреты. Но ограничения должны быть соразмерны целям, ради которых вводятся. Это означает несколько простых вещей.

Ограничение должно соответствовать угрозе. Нельзя ради мелкой проблемы вводить тотальный контроль. Нельзя из-за единичного случая ограничивать права миллионов. Нельзя ради профилактики возможных проблем устраивать ежедневное вмешательство в жизнь людей.

Ограничение должно быть необходимым. Если той же цели можно достичь менее жёстким способом, нужно использовать его. Тотальные ограничения там, где хватило бы точечных, это нарушение инварианта.

Ограничение должно быть временным или обратимым. Когда обстоятельства, потребовавшие ограничения, меняются, его нужно снимать. Постоянное расширение списка запретов и сужение пространства свободы это признак болезни системы. И здесь скрыта главная трудность. Ограничения почти никогда не уходят сами. Любой механизм контроля стремится себя сохранить, и любая структура, получившая дополнительные полномочия, тут же начинает искать повод оставить их и после того, как угроза прошла. Поэтому ограничения куда легче вводить, чем отменять, и государства редко добровольно отказываются от инструментов контроля, если общество не требует этого особо.

Ограничение должно быть прозрачным. Человек должен знать, что именно ему запрещено и почему. Скрытые ограничения, неявные правила, непредсказуемое наказание это не просто несправедливо. Это разрушает саму возможность нормальной жизни.

Четыре простых принципа, которые звучат банально, пока не посмотришь, как часто и как массово они нарушаются. Кризис становится поводом ввести чрезвычайные меры, кризис проходит, а меры остаются. Так было много раз. Во время войн государства вводили цензуру, расширяли полномочия спецслужб, ограничивали передвижение, усиливали контроль над экономикой. Часть этих механизмов исчезала с окончанием войны, часть оставалась и становилась новой нормой. После террористических атак 11 сентября 2001 года многие страны резко расширили системы цифрового наблюдения, и значительная их часть существует спустя десятилетия, хотя та чрезвычайная ситуация давно позади. Закономерность типична: временные меры превращаются в постоянную инфраструктуру контроля.

Под предлогом борьбы с одной угрозой права урезают в десять раз шире, чем угроза требует. Технологию применяют «на всякий случай», следят за всеми просто потому, что технически могут. Выстраивают регуляторные дебри, в которых уже никто не помнит, зачем введено то или иное правило и можно ли его отменить. И главная опасность тут даже не в злом умысле отдельных государств или корпораций, а в том, что сама возможность тотального наблюдения создаёт постоянный соблазн использовать его шире, чем нужно.

Соразмерность это не моральное пожелание. Это инженерное условие, без которого система начинает работать против себя. Чем больше непропорциональных ограничений, тем больше сил общества уходит не на развитие, а на их обход, и тем меньше доверия между гражданами и государством.

А доверие один из главных ресурсов любой сложной системы. Общество с высоким доверием тратит меньше сил на принуждение, проверки и страх. Когда люди считают ограничения справедливыми и понятными, система работает устойчивее и дешевле. Когда ограничения начинают казаться произвольными или избыточными, люди переходят от сотрудничества к скрытому сопротивлению. И тогда система вынуждена компенсировать падение доверия ещё большим контролем, запуская цикл самоускоряющегося давления. Так она становится менее устойчивой именно потому, что её пытались сделать «более устойчивой» за счёт нажима на людей.

В любой системе должна быть сохранена возможность критиковать её, не соглашаться с ней, предлагать альтернативы. Подавление несогласия — не способ повысить устойчивость, а способ её разрушить.

Этот инвариант часто понимают неправильно. Кажется, что он защищает только «вечно недовольных» — диссидентов, оппозиционеров, протестующих. На самом деле он защищает саму способность системы видеть свои проблемы и исправлять их.

Любая большая система допускает ошибки. Это неизбежно. Но узнать о своих ошибках она может только одним способом — через тех, кто их замечает и говорит о них. Если такие люди подавлены, изолированы, объявлены врагами и лишены возможности высказаться, система продолжает делать те же ошибки до тех пор, пока они не накопятся до катастрофы.

Несогласие может быть конструктивным или деструктивным. Это правда. Но отделить одно от другого можно только тогда, когда оба свободно высказываются. Если все формы несогласия заранее запрещены, мы теряем не только деструктивное несогласие (которое, возможно, и не нужно), но и конструктивное (которое необходимо).

Право на несогласие включает право не только высказывать критику, но и действовать в соответствии со своими убеждениями, если эти действия не нарушают прав других. Это право участвовать в обсуждении, голосовать против, создавать альтернативные организации, поддерживать оппозицию.

Здесь нужна важная оговорка. Право на несогласие не означает права на разрушение системы. Это разные вещи. Разрушение системы — это насилие, мятеж, государственный переворот, террор. Эти вещи не защищены инвариантом и могут законно подавляться. Но мирная критика, легальная оппозиция, публичный протест должны быть защищены — даже если они неудобны власти, даже если они дестабилизируют ситуацию в моменте.

Парадокс в том, что система, защищающая право на несогласие, более устойчива в долгосрочной перспективе, чем система, подавляющая его. Потому что в первой накопившееся напряжение постоянно выпускается через легальные каналы. Во второй оно копится — и в какой-то момент прорывается в форме, которая ломает систему целиком.

История XX века даёт нам несколько ярких примеров того, что происходит с обществами, которые систематически нарушают эти инварианты ради высоких целей. Не все одинаково и не все одновременно. Но общая закономерность видна.

Нацистская Германия. Здесь был грубо нарушен первый инвариант — достоинство человека. Сначала научно «доказали», что есть высшие и низшие расы. Потом приняли законы, ограничивающие права «низших». Потом начали их сегрегировать. Потом депортировать. Потом уничтожать. И всё это происходило не в подполье, а в самом современном на тот момент государстве Европы, при поддержке (или молчаливом согласии) большинства населения. Учёные, врачи, юристы, философы — все они находили способы обосновать происходящее. Но никакая обоснованность не отменила того, что произошло. Шесть миллионов уничтоженных людей. И в конце — катастрофическое поражение в войне, оккупация, расчленение страны и десятилетия национального позора.

Советский режим в его худшие периоды. Здесь были нарушены сразу несколько инвариантов. Достоинство — через деление людей на «классы», причём «эксплуататорские классы» подлежали ликвидации как класс. Свобода сознания — через тотальную идеологию, обязательную для всех. Запрет на инструментализацию — через подход «человек — винтик», через лагерное использование труда заключённых, через гигантские проекты «индустриализации», в которых конкретные жизни не считались. Право на несогласие — через массовые репрессии любых форм оппозиции. Соразмерность ограничений — через постоянное расширение государственного контроля, через паспортную систему, прописку, цензуру. Десятки миллионов сломанных жизней. И снова — в конце катастрофическое падение системы, которая казалась железобетонной.

Красные кхмеры в Камбодже. Здесь, может быть, самый чистый и страшный пример того, к чему ведёт последовательное нарушение всех инвариантов сразу. Группа теоретиков, считавших себя продолжателями коммунистической идеи в её чистом виде, пришла к власти в 1975 году с программой полного переустройства общества. За четыре года из примерно восьми миллионов жителей страны было уничтожено по разным оценкам от одного до двух миллионов человек. Города были опустошены — людей насильно выселили в сельскую местность. Интеллигенция уничтожалась — по самому факту образования. Тех, кто носил очки, могли убить просто потому, что очки считались признаком «учёности». Семейные связи разрушались целенаправленно. Дети использовались для слежки за родителями. Религия запрещалась. Деньги и личная собственность отменялись. Всё это — ради построения «чистого общества без эксплуатации». Режим продержался меньше четырёх лет и закончился вьетнамским вторжением и многими десятилетиями восстановления. Что общего во всех этих случаях?

Во-первых, никто из создателей этих систем не считал себя злодеем. Все они были уверены, что строят правильное общество. Многие из них имели хорошее образование, читали серьёзные книги, считали себя интеллектуалами. Они не были безумцами. Они были последовательны.

Во-вторых, отказ от инвариантов всегда начинался с малого. Не сразу шли в концлагеря. Сначала просто ограничили права одной группы. Потом другой. Потом стали выселять. Потом стали арестовывать. И каждый следующий шаг казался логичным продолжением предыдущего. К моменту, когда стало понятно, куда всё идёт, остановиться уже было нельзя.