Елена Дорнбуш – Успеет ли человечество спастись? (страница 10)

История XX века показала, что технологически развитое общество вполне способно организовать массовое уничтожение людей промышленными методами, если человек перестаёт восприниматься как безусловная ценность.

Поэтому достоинство человека — не гуманитарное украшение системы. Это предохранитель, не позволяющий цивилизации превратить собственную эффективность в механизм расчеловечивания.

Это юридическое и онтологическое равенство всех людей перед лицом любых правил. У всех людей одинаковое право на жизнь, на физическую неприкосновенность, на справедливое отношение, на защиту от произвола. И это право не зависит от того, что человек умеет, во что верит, кем работает, какой он расы и национальности, каковы его взгляды.

Здесь важно различать достоинство и заслуги. Достоинство невозможно заслужить. Всё, что можно заслужить, можно и отнять. Статус, уважение, власть, богатство, репутацию — всё это зависит от обстоятельств и оценки других людей.

Но если достоинство зависит от заслуг, то человек, потерявший способность быть полезным, автоматически теряет право считаться полноценным человеком.

Именно поэтому достоинство должно быть безусловным. Не потому, что все люди одинаковы по способностям, а потому что без этого условия любая система рано или поздно начинает делить людей на категории допустимого обращения.

Это разные вещи, и их часто путают. Заслуги у людей разные. Один работает больше, другой меньше. Один внёс в общество огромный вклад, другой — никакого. Один совершил преступление, другой нет. И на разные заслуги общество законно отвечает разным отношением: вознаграждениями, наказаниями, признанием. Это нормально и даже необходимо для функционирования общества.

Но достоинство — другое. Самый преступный человек, осуждённый и сидящий в тюрьме, не перестаёт быть человеком. Его наказывают за конкретные действия, но не отменяют его человеческой природы. Его нельзя пытать. Нельзя унижать. Нельзя ставить эксперименты. Нельзя превращать в раба. Нельзя продавать. Потому что он по-прежнему человек, и эта природа над любым его поведением.

Различать вклад — нормально. Различать ценность — опасно. Это и есть одна из самых опасных точек деградации цивилизации. Пока общество различает действия — оно остаётся правовым. Когда оно начинает различать человеческую ценность — оно начинает двигаться к расчеловечиванию. История показывает, что путь от идеи «эти люди хуже» до идеи «эти люди не должны существовать» проходит гораздо быстрее, чем обществу кажется в начале. Как только мы говорим, что один человек ценнее другого по своей природе, мы открываем дверь, в которую дальше входит всё то, что мы уже видели в истории.

Поэтому достоинство человека — не просто гуманистический принцип. Это граница, которую цивилизация не имеет права пересекать, если хочет остаться цивилизацией.

Человек не средство для достижения других целей. Он не является ресурсом, материалом, инструментом или функцией. Он самостоятельная цель сам по себе.

Этот принцип впервые чётко сформулировал Иммануил Кант в XVIII веке, и с тех пор он остаётся одним из самых сильных философских утверждений. Кант говорил: поступай так, чтобы ты всегда относился к человечеству и в своём лице, и в лице всякого другого тоже как к цели, и никогда не относился бы к нему только как к средству.

Что это означает на практике? Это не означает, что люди не могут друг другу помогать, работать вместе, обмениваться услугами. Конечно могут, и в этом нет инструментализации, пока человек остаётся целью, пока его собственные интересы и достоинство учитываются.

Инструментализация это когда человек сводится к функции, которую он выполняет. Когда от него остаётся только то, что нужно системе, а остальное считается мусором или препятствием.

У инструментализации есть ещё одно последствие, которое редко замечают. Она разрушает способность общества производить новое понимание. Настоящее мышление требует внутренней свободы, сомнения, возможности ошибаться и задавать неудобные вопросы.

Когда человек воспринимается только как функция, система начинает ценить предсказуемость выше понимания. В краткосрочном периоде это повышает управляемость. В долгосрочном — делает цивилизацию интеллектуально хрупко

Когда его собственная жизнь, его желания, его страдания не имеют значения, значение имеет только то, какую пользу он приносит большему целому.

Самые жёсткие формы инструментализации это рабство, крепостничество, тоталитарные трудовые лагеря, торговля людьми. Здесь человек прямо превращается в живой ресурс. Но есть и более мягкие, скрытые формы, которых сегодня вокруг нас полно.

Самая опасная форма инструментализации XXI века связана не с прямым насилием, а с управлением вниманием. Современные цифровые системы научились конкурировать за человеческое восприятие с точностью, невозможной в предыдущие эпохи. Алгоритмы анализируют поведение человека, прогнозируют реакции и постепенно подстраивают информационную среду так, чтобы удерживать внимание максимально долго. В результате человек начинает восприниматься не как субъект мышления, а как поток реакций, который можно направлять, усиливать и монетизировать.

Это особенно опасно потому, что внешне сохраняется ощущение свободы, хотя значительная часть поведения уже формируется средой, которую человек не контролирует.

Когда корпорация рассматривает сотрудников как «человеческие ресурсы», взаимозаменяемые единицы для выполнения задач, это инструментализация. Когда государство рассматривает граждан как «человеческий капитал», на который нужно «инвестировать» ради будущих выгод, это инструментализация. Когда политическая партия рассматривает избирателей как «электоральную базу», которой нужно «правильно манипулировать» для победы, это инструментализация. Когда соцсеть рассматривает пользователя как «глазное яблоко», на которое нужно «доставлять рекламу», это инструментализация.

Современные формы инструментализации часто выглядят гораздо мягче, чем те, которые были до XXI века. Человека больше не обязательно принуждать силой. Достаточно сделать так, чтобы его поведение стало предсказуемым и управляемым.

Если система начинает видеть в людях прежде всего источник данных, потребления, рейтингов, кликов или политических реакций, она постепенно перестаёт воспринимать их как самостоятельные личности.

И хотя внешне такая система может быть гораздо гуманнее старых тоталитарных моделей, логика процесса остаётся той же: человек рассматривается через полезность для механизма.

Во всех этих случаях человек видится не как самостоятельный субъект со своими интересами, а как средство для достижения чьих-то других целей. Иногда для устойчивости системы. Иногда для прибыли. Иногда для победы в выборах. Цели разные, но логика одна: человек становится материалом.

Это происходит не потому, что системы обязательно «злые». Любая крупная организация — государство, корпорация, армия, партия — стремится к повышению управляемости и предсказуемости. Человек как свободный субъект неудобен. У него есть собственные цели, сомнения, эмоции, непредсказуемые решения. С точки зрения системы гораздо проще воспринимать его как функцию с понятным набором параметров. Поэтому инструментализация возникает естественно, как побочный эффект роста сложности управления. И именно поэтому запрет на неё должен быть сформулирован сознательно и жёстко. Сам по себе механизм власти никогда не остановится на безопасной границе.

Запрет на инструментализацию означает, что никакая обычная цель не оправдывает превращения человека в средство. Ни прибыль. Ни идеология. Ни победа партии на выборах. Ни эффективность. Ни даже «устойчивость системы», если эта устойчивость не находится под прямой угрозой.

Тут нужно сделать важную оговорку. История знает ситуации, в которых это правило нарушается вынужденно. И не нарушать его в таких ситуациях означает погибнуть, причём не одному, а всем. Самый ясный пример это война на выживание. Когда Гитлер напал на Советский Союз в 1941 году, страна оказалась перед выбором: либо мобилизовать все ресурсы, включая жизни миллионов людей, либо погибнуть. У миллионов мобилизованных не спрашивали, хотят ли они идти на войну. Не желание воевать каралось. За дезертирство расстреливали. Возьмем ситуацию. Лето 1942 года. Немцы прорвали фронт, идут к Волге и к Кавказу. Если оборона рассыплется ещё раз страна теряет нефть, центральную промышленность, ресурсы для продолжения войны. После этого — поражение и оккупация, под которой по нацистским планам подлежали уничтожению десятки миллионов мирных жителей. В этой ситуации Ставка издает приказ 227 “Ни шагу назад” – запрет отступления под угрозой расстрела. Часть бойцов погибает там, где могли бы отойти и выжить. Их используют как средство — для удержания фронта. Без их согласия. Альтернативы у системы не было. Любая страна, оказавшаяся в той же ситуации и отказавшаяся от такого права, перестала бы существовать как страна.

Значит ли это, что в экстремальных ситуациях инвариант не действует? Нет, но он действует по-другому. В обычных условиях он работает как почти абсолютный запрет. В экстремальных как требование минимизации. То есть: использовать человека как средство только тогда, когда альтернатива гибель гораздо большего числа людей. Только в пределах, действительно необходимых. И не дольше, чем длится угроза. Когда угроза проходит, права восстанавливаются.