Елена Давыдова – Нежиль (страница 2)

Он почти убедил себя. Почти. Но одно не объяснялось. Лицо не испугало его. Страх был, но — не тот. Не страх перед неизвестным, а страх перед знакомым. Как будто он уже когда-то видел это лицо и забыл. И это «когда-то» тянуло за собой что-то еще. Теплое. Мокрое. С запахом меда.

Тогда он перестал думать и провалился в сон.

А когда проснулся, было светло. Пели птицы. И все казалось невозможным. Дом был теплый, печь дышала жаром. За окном — обычный осенний день. Серый, тихий, с туманом над болотом, но — обычный.

Мужчина вышел на крыльцо. Деревня лежала перед ним: шесть домов, считая бабушкин. Три — целые, хоть и старые. Два — с провалившимися крышами. Один — совсем разваленный. От него остался только остов. Дорога. Тропинка заросла травой по колено. На одном из домов Глеб заметил закрытые ставни. И на них что-то написано или нарисовано. Круги, линии, что-то похожее на старинные знаки. Он подошел ближе. Но знаки были стерты, едва различимы.

— Не тронь.

Глеб обернулся. У соседнего дома, на завалинке, сидела старуха. Маленькая, в черном платке. С таким сморщенным лицом, что ничерта почти не видно. Глеб не слышал, чтобы она подошла. Не слышал, чтобы скрипнула дверь. Она просто была. Как будто всегда здесь сидела.

— Ты Зинаидин внук, — сказала она. Не спросила — сказала.

— Да. Глеб.

— Знаю. Она звала. Я — Степанида. Живу вон там. — Она кивнула на дом с закрытыми ставнями. — Зинаида мне говорила: «Если Глебушка приедет, скажи ему, чтобы ждал четверга. И еще скажи: чтобы не ходил к камню».

— К какому камню?

— На болоте есть камень. Большой, серый, сам в трясину ушел. Только верхушка торчит. Зинаида туда ходила. Каждую осень. И каждый раз — с чем-то, и без чего-то возвращалась. Я не спрашивала. Не мое. Но тебе — не ходи. Жди четверга. Сделай, что Зинаида писала, и уезжай. Тебе тут жить нельзя, Глеб. Ты — не Зинаида. Она тут сорок лет стояла, а ты — городское молоко. Ты не выдержишь.

— Что выдерживала бабушка?

Степанида посмотрела на него. И он отчетливо увидел, что глаза у нее не старушечьи. Ясные, светлые, как у ребенка. И в них что-то, чему он не мог дать названия. Не страх. Не знание. Что-то другое.

— Она держала, — сказала Степанида. — Держала стенку.

Глава IV.

Глеб провел день, обживаясь. И это было странно похоже на обычную дачу. Наколол дров: топор нашелся острый, хорошо насаженный. Кто-то готовил. Сходил к колодцу: тридцать шагов от дома, чистая, холодная вода. Сварил пшенную кашу. Достал из кадки соленые грибы — крепкие, не перекисшие, будто кадку засолили вчера. Заварил чай из трав с крючка у печи: зверобой, чабрец, иван-чай и еще что-то, чего он не знал названия.

Все было приготовлено. Все ждало. И от этого «ждало» было неуютно, как в гостях у человека, который давно тебя ждет, но не говорит зачем.

Степанида больше не появлялась. Он два раза подходил к ее дому, стучал — тишина. Может, ушла куда-нибудь. Может, спит. Старухе, наверное, лет девяносто, если не больше.

Днем он опять разглядывал книги. Синяя, без надписи, оказалась рукописью. Ее кто-то переписал вручную аккуратным, почти печатным почерком в тетрадь, которую затем сшил сам. Ни имени автора, ни года не указано. Текст представляет собой смешение разнородных записей: фольклорных наблюдений, описаний обрядов, заговоров. Не «магических», а скорее этнографических. О том, как ставили хлеб в печь, как встречали первый гром, как провожали покойных. А между ними встречаются и личные примечания. Видно, что кто-то жил на острове, наблюдал и вел записи. И местами попадаются имена: «З. сказала», «З. показала», «З. умеет».

З. — Зинаида. Бабушка.

Глеб читал. И у него по спине шел холод не от страха, а от узнавания. Бабушка, которую он помнил, добрая, тихая, с пирогами и песнями, оказалась кем-то еще. Кем-то, о чем он не знал. Кем-то, кто ходил к камню на болоте, кто «держал стенку», кто разговаривал с теми, кто за ней.

В одной из записей он нашел следующее:

«Остров Трягин — место древнее. До крещения тут было капище. Не языческое в простом смысле, а место, где люди приходили говорить с навью. Не молиться. Говорить. Здесь, на границе трясины, стенка между мирами тонкая. Местные знают это и умеют этим пользоваться. Приходят спрашивать у умерших где ключ, что с деньгами, как ребенка лечить. Навь отвечает знаками. Но есть правило. За каждый ответ нужно дать что-то взамен. Еду, вещь, кровь животного, не человека. Это важно! Если дать нечего, навь возьмет сама. Возьмет сон, здоровье, память. А если задолжать надолго. Возьмет жизнь.

З. говорит: ее бабка, Пелагея, умела договариваться. Держала счет. Дала — получила. Получила — дала. Так и жили. Но в тридцать третьем году, когда был голод, пришли на остров люди. Много. С материка. Просили у нави хлеба, здоровья детям, спасения. Навь дала. А взамен взяла тринадцать душ. Утром нашли в трясине. Не утонули — задохнулись. На суше задохнулись, в трясину уже потом легли.

После этого Пелагея закрыла остров. Поставила знак на камнях — круг с крестом, старый, дохристианский. Но отчего-то навь его слушается. И договорилась. Никто не приходит на болото без дара. Никто не спрашивает без разрешения. А кто нарушит — того она сама выдаст нави. Жестоко, но иначе нельзя. З. говорит: если не держать — навь разойдется, и тогда не остров, а вся округа станет трягом».

Глеб отложил книгу. Руки не дрожали. Дрожало что-то внутри. Не страх, а понимание. Бабушка не просто жила на острове. Она была — хранительница. Последняя в цепи, которая шла от Пелагеи, а может, и дальше, в века. И теперь, когда бабушка умерла, стена осталась без держащего.

Во вторник он обошел весь остров. Это заняло час. Остров был невелик. С одной стороны — черное озеро. С трех других — болото. Не открытое, а лесное: березы, местами сосны, мох, кочки, и между ними — вода. Черная, стоячая, с пленкой и пузырями. Кое-где виднелись ягоды: клюква, красная, крупная. Глеб сорвал одну и бросил. Что-то не дало ему ее съесть.

Камень он нашел на западной стороне, где болото подступало к острову вплотную. Камень был большой, с полстола, серый, гранитный. И правда — ушел в трясину, только верхушка торчала. На верхушке, стертый почти в гладь знак. Круг с крестом. Глеб провел пальцем и отдернул руку. Камень был теплый. Солнца не было. Теплый сам по себе, как тело.

Он вспомнил: Степанида сказала — не ходить. Мужчина походил вокруг, потрогал, увидел знак и ушел. Ничего не случилось. Но когда отошел шагов на двадцать, он обернулся. И увидел у камня кого-то. Не человека — тень. Темную, плотную, выше травы. Она стояла у камня и, кажется, смотрела ему вслед.

Глеб не побежал. Идти быстро, значит показать, что боишься. Бабушка так говорила? Или он сам придумал? Он шел ровно, считая шаги. И только у самого дома побежал.

Глава V.

Во вторник вечером он снова увидел лицо в окне. Другое. Не то, что в ночь приезда. Лицо в окне... Женское. Постаревшее. Пугающе знакомое. Глеб замер, вглядываясь в черты. Лицо ответило тем же. Губы шевельнулись. На этот раз он услышал тонкий, протяжный звук, похожий на завывание ветра в пустой трубе. Смысл просочился в сознание помимо воли. Это был не зов — предупреждение.

«Не туда пошел. К камню ходил. Не надо было».

Глеб осознал это кожей. Так отдергивают руку от раскаленного железа. Без раздумий. На чистом рефлексе. Он вдруг понял: лицо за стеклом не враждебно. Оно принадлежит тем, кто обитает за гранью, но не жаждет крови. Оно помнит Пелагею, помнит Зинаиду, помнит древний договор.

В среду он весь день не выпускал из рук синюю книгу. Наконец наткнулся на запись, относящуюся, судя по всему, к бабушкиным временам:

— З. приняла от бабки в семнадцать лет, — прошептал Глеб, водя пальцем по пожелтевшей бумаге. — Пелагея умирала не от болезни — от старости, просто уходила. Сказала: «Зина, теперь твоя очередь. Вот ключ от подвала. В подвале — дар. Каждую осень, перед первым снегом, неси его к камню. Положишь и уходишь. Не оборачивайся. Камень заберет. Услышишь, как булькнет. Если тишина — дело плохо. Навь не приняла. Тогда несешь снова. И так, пока не примет.

З. спросила, не поднимая глаз:

— А если не могу? Если не хочу?

Пелагея ответила не сразу, глядя в пустоту:

— Тогда стена рухнет. Не сразу. Постепенно. Сначала по одному, потом по двое, а следом — все. Они придут. Не сюда. На материк. К людям.

З. молчала. Пелагея подалась вперед, вглядываясь в ее лицо:

— Ты уже приняла. Отказаться нельзя. Можно только передать. Когда придет время, отдашь тому, кто встанет после тебя.

— А если некому? — голос З. дрогнул.

Пелагея выложила на стол маленький железный предмет:

— Тогда ты — последняя. Закроешь камень, положишь на него вот это и скажешь: «Держите сами». А потом уйдешь. Не оборачиваясь. Обернешься — они решат, что ты передумала. А передумать нельзя.

Глеб захлопнул книгу. Ключ под скатертью холодил пальцы. Четверг — завтра.

Он спустился в подвал. Каменная лестница в шесть ступеней вела в сухую тишину. На полке лежали три предмета: тяжелый мешочек, толстая восковая свеча и та самая железка. Не крестик. Не гвоздь. Старинный ключ, меньше обычного, с неразборчивым клеймом. На стене, прямо над полкой, чернел нарисованный углем круг с крестом. Точь-в-точь как на камне.