Елена Данько – Деревянные актеры (страница 13)

— Так оно и есть! — сказал первый зевая и взглянул на часы. — Однако мы еще успеем в театр посмотреть французскую комедию! Пойдем?

Они встали и ушли из балагана.

Я взглянул на синьора Гоцци. Лицо его посерело. Он сгорбился. Глаза смотрели врозь, и тонкие губы шептали что-то. Он сел в углу на ящик с куклами и закрыл лицо руками.

— На тропу! — крикнул Мариано, ударив в бубен. Мы схватили кукол и полезли на тропу. Занавес раздвинулся. Тарталья и Труффальдин летали по воздуху, за ними гонялся дьявол с кузнечным мехом в руках и дул на них ветром. Дьявола водил Пьетро.

Мы с Паскуале работали усердно, исполняя все, чему нас учил дядя Джузеппе. Зрители опять смеялись, шумели, хлопали. Но на душе у меня было смутно. Поскорей бы кончилось это представление! Сколько горя принесло оно всем! Но, увы, это было еще не все!

Занавес задернулся во второй раз. Дядя Джузеппе стоял на коленях, укладывая на сцене три огромных апельсина. Как вдруг я услышал, что Мариано громко бранится с кем-то у задней двери.

— Ничего я не знаю! — кричал Мариано. — Никакого мальчишки тут нет! А за сцену я тебя не пущу! Пошла прочь, старая карга!

— Да тут же он, знаю, что тут! — кричал хорошо знакомый мне голос. — Говорю тебе, Барбара сама видела, как они оба сюда вошли! Пускай она со своим мальчишкой как хочет расправляется, а уж я-то заберу Джузеппе! Он на меня в приходской книге записан. Давай его сюда, разбойник!

Я обмер и чуть не свалился с тропы. Тетка Теренция проталкивалась мимо Мариано, красная, разъяренная, задыхающаяся от злости. Позади нее толпились любопытные, привлеченные криком. Она меня увидела, и я понял, что пропал…

— Да вон же он стоит, пакостный щенок! — взвизгнула она и кинулась ко мне. Я хотел соскочить с тропы, но было уже поздно. Она стащила меня за шиворот.

— Поди-ка, поди-ка сюда, Джузеппе! Я тебя кормила, я тебя одевала, а ты как меня отблагодарил? Ах ты подлец, подлец!

Она ударила меня по щеке так, что я еле устоял на ногах. Пьетро захохотал. Тетка Теренция потащила меня к двери. Все завертелось у меня в глазах.

Вдруг дядя Джузеппе преградил нам путь.

— Постой, куда ты его тащишь, женщина? — строго спросил он. — Джузеппе служит у его сиятельства графа Гоцци, — он указал на сгорбленную фигуру в углу, — и он нам нужен сейчас. Приходи завтра в дом графа — он заплатит тебе его жалованье, и ты заберешь мальчишку домой. А теперь — ступай!

Тетка Теренция попятилась и выпустила меня из рук. Синьор Гоцци поднялся с ящика и подошел к нам.

— Что такое? Что еще случилось? — рассеянно спрашивал он, морщась как от боли. — Да, да, тетушка, я завтра заплачу, всем заплачу. Я один виноват во всем!

— Уходи! — сказал дядя Джузеппе, толкая тетку Теренцию к выходу. — Мальчишка нам нужен до конца представления.

Тетка Теренция ушла, бормоча что-то себе под нос. Мариано захлопнул за ней дверь и крикнул:

— На тропу!

И опять мы должны были стоять на тропе, дергать нитки и громко говорить, что полагалось! Я до сих пор удивляюсь, как мы не запутали нитки, когда голубка летала по кухне, а Труффальдин гонялся за ней вприпрыжку. И как мы не забыли, что нужно было петь и говорить! Ведь у нас головы шли кругом!

Я не помню, как кончилось представление и как мы пришли в дом Гоцци. Я очнулся, сидя на полу в большой полутемной комнате. На столе горела свеча, возле нее сидели синьор Гоцци и дядя Джузеппе, но я едва видел их сквозь слезы. На душе у меня было невыносимо тяжело. Я не хотел возвращаться к тетке Теренции. Я хотел вырезывать кукол и представлять с ними чудесные сказки в кукольном балагане. Сердце у меня разрывалось, и я громко плакал.

— Не плачь, Пеппо, не плачь! — шептал Паскуале, гладя меня по плечу. — Вот увидишь, все будет хорошо!

— Не реви, мальчик! — сказал синьор Гоцци. — Я выкуплю тебя у твоей хозяйки, и ты будешь по-прежнему жить у дядя Джузеппе!

— Нет, синьор, — сказал старик, — я не возьму его больше к себе. Он — обманщик. Почему он не сказал сразу, что он приемыш и записан в приходскую книгу!

— Потому что вы прогнали бы меня на рынок! — хотел крикнуть я, но не смог выговорить ни слова и только заплакал еще громче. Я плакал до тех пор, пока не уснул, положив голову на мешок с куклами аббата и Барбары, которые Мариано не захотел оставить на ночь в своем балагане!

Прощай, Венеция!

Наутро старый Анджело разбудил нас, уронив на пол тяжелый серебряный подсвечник. Он снял его со шкафа и чистил мелом, громко ворча, что из-за выдумок его господина приходится нести в заклад последнее барское добро. Он унес подсвечник, завернув его в тряпицу, и, возвратясь, отдал синьору Гоцци несколько монет.

— Мало! — сказал синьор Гоцци, пересчитав деньги. — Отнеси в заклад вот это! — Он вынул из кармана золотые часы и снял кольцо с пальца.

Анджело замахал руками и сказал, что эти вещи он не отнесет закладчику.

— Молчи, старина! Ты знаешь, я всегда плачу мои долги! — ответил Гоцци и выпроводил старика за дверь.

Ему пришлось много платить в то утро. Сначала пришла тетка Теренция. Я спрятался в чулан старого Анджело и слышал, как дядя Джузеппе бранился с ней. Она опять поминала приходскую книгу и грозилась, что будет жаловаться судье. А судья, наверное, засудит людей, сманивших ребенка у приемной матери! Наконец синьор Гоцци заплатил мое жалованье за то время, что я жил у дяди Джузеппе, и еще за полгода вперед, чтобы она оставила его в покое. Тетка Теренция ушла. Еще полгода я мог не возвращаться домой! Но куда я денусь, если дядя Джузеппе не возьмет меня к себе? Куда денемся мы с Паскуале? Мы были теперь одни на свете.

Потом пришел Мариано, грубый, злой, с красными глазами и опухшим лицом. Он рассказал, что сегодня утром сбиры побывали в балагане. Хорошо, что там был один Якопо. Они спрашивали его, правда ли, что вчера в балагане показывали куклу аббата Молинари и что кукольник Мариано скрывает у себя подкидыша — беглого слугу его преподобия. Якопо сказал, что он ничего не знает, притворился, что он глух и слеп. А со старика что возьмешь? Они ушли, но обещались прийти еще раз, когда сам хозяин будет в балагане!

— Воля ваша, синьоры, я уезжаю из Венеции! Меня ждут в Падуе, чтобы переправить сначала в Тироль, а потом в Баварию. Лиза и Пьетро сейчас разбирают балаган, а ящики с куклами уже погружены в лодку. Если сбиры все-таки поймают меня, я им прямо скажу, синьоры, что этих мальчишек привели ко мне вы, а я их прежде и в глаза не видел! И куклу аббата показывали они, а вовсе не я. Я ничего не знаю! Мне обещали выручку с десяти представлений — вот и все. А где эта выручка? Приходится удирать, спасая шкуру!

Синьор Гоцци откинулся на спинку кресла и устало закрыл глаза. А дядя Джузеппе хлопнул ладонью по столу и сказал, пристально глядя на Мариано:

— Вы получите деньги за пятнадцать представлений, Мариано, но вы постараетесь не попасться сбирам. А если попадетесь, вы не скажете им ни слова ни про меня, ни про синьора Гоцци. Кроме того, вы увезете с собой обоих мальчишек.

Мариано дернул головой.

— Да на что мне ваши мальчишки? Пропади они совсем — я не пожалею!

— Джузеппе будет вырезывать вам кукол, а Паскуале управлять нитками. Стоит вам уехать отсюда — никто уж не спросит вас о них. Решайтесь. Иначе вы не получите деньги.

Глаза Мариано забегали, он мял в руках шапку. Наконец решился.

— Ладно. Будь по-вашему. Возьму с собой мальчишек! — Он мрачно посмотрел на нас и зажал в руке кошелек, который ему протянул синьор Гоцци.

Синьор Гоцци не взглянул на нас, когда мы уходили. Он опять откинулся на спинку кресла и устало закрыл глаза. А ведь мы с Паскуале так любили его! Джузеппе кивнул нам головой на прощанье.

Старый Анджело остановил Мариано на пороге:

— Ты откуда отчалишь? От Рыбачьей пристани? Ага! — сказал он тихонько и запер за нами дверь.

Мы пошли по улице, еле поспевая за быстрым шагом Мариано. Он долго водил нас глухими переулками, где было мало народа, и подозрительно выглядывал из-за каждого угла, прежде чем перейти улицу. Наконец он привел нас на какой-то двор, где лежали корабельные доски, и, оставив там, ушел. Мы ждали долго, но вот он вернулся и вывел нас на берег, заваленный бочками, ящиками и тюками пеньки. У берега стояла рыбачья барка. Загорелый мужчина в рваной рубашке крепил парус. Мариано свистнул. Мужчина махнул ему рукой.

— Идите! — Кукольник боязливо оглянулся на берег, прежде чем шагнуть в воду. Оглянулись и мы. И тут мы увидели, что по берегу между ящиков и бочек к нам пробирается старый Анджело.

— Подождите! — крикнул он дребезжащим голосом. Старик совсем запыхался. В руке у него был узелок.

— Я принес им лепешек на дорогу! — громко сказал он Мариано. — И письмо от синьора Гоцци к синьору Рандольфо в Баварию. Если будете там, Мариано, отведите мальчишек к нему! Чего только не выдумает наш молодой господин!

Он сунул мне в руки узелок и шепнул: «Там в тряпочке — два червонца!» — а потом повернулся и заковылял прочь.

Мариано уже нетерпеливо звал нас на барку.

Мы вошли по колено в воду и, ухватившись за веревку, влезли на пахнущий смолой борт.

Мариано приказал нам усесться на дно барки так, чтобы наши головы не были видны над бортом, и не откликаться, если нас позовут с берега. Тито, хозяин судна, прикрыл старым парусом ящики с куклами и ушел с Мариано. Мы остались одни.