Елена Данько – Деревянные актеры (страница 12)
— Пьетро, куда ты запропастился, чертенок? — крикнул с улицы Мариано.
Пьетро, схватив бубен, выбежал на улицу. Я выглянул тоже. Мариано, Лиза и Пьетро пошли по улице. Лиза наигрывала на гитаре, украшенной розовым бантом, Пьетро бил в бубен, а Мариано, сняв шапку, кричал:
— Сегодня неаполитанский театр марионеток дает представление «Любовь к трем апельсинам»! Сегодня Тарталья украдет апельсины у великанши Креонты! Сегодня прекрасная Нинетта превратится в голубку! Спешите все смотреть чудесную фиабу Карло Гоцци!
Мне очень хотелось быть на месте Пьетро и бить в бубен на всех перекрестках. То-то подивились бы соседки, и торговки с рынка, и ребята с нашего переулка! Все узнали бы, что я работаю в кукольном театре, и все, наверное, позавидовали бы. Если б тетка Теренция увидела меня с бубном, она, небось, не посмела бы прогнать меня на рынок и посадить за рыбные корзины!
Но я не подал виду, что завидую Пьетро.
Вскоре пришел старый Анджело с двумя носильщиками. Они принесли кресла из дома Гоцци — резные кресла с шелковой, выцветшей от времени бахромой. Синьор Гоцци пригласил много важных господ на представление своей сказки — не сидеть же им на грубых скамейках, как другие зрители!
Мы внесли кресла в балаган и поставили их в ряд перед самой сценой. Старый Анджело ворчал и бранил, как обычно, выдумки своего «молодого господина». Однако и он принарядился ради праздника — надел на шею шелковый платок и обулся в новые башмаки с пряжками!
Синьор Гоцци пришел строгий, нахмуренный, без улыбки на чисто выбритом лице. Он заставил нас с Паскуале еще раз повторить ту сцену, в которой Труффальдин гоняется за голубкой по всей кухне.
— Эта сцена всегда нравилась зрителям, — сказал он.
— Только смотрите, чтобы голубка не запуталась в нитках Труффальдина. Иначе все будет испорчено! — крикнул из-под тропы дядя Джузеппе.
Он целый день ползал по тропе и по сцене, проверяя все нитки — хорошо ли распадаются апельсины на части, легко ли растворяются ворота замка Креонты, прямо ли стоят пальмы в пустыне?
Своих кукол мы должны были проверить сами.
Представление
В тот вечер толпа зрителей так напирала на нашу дверь, что весь балаганчик дрожал, а дверная занавеска лопнула. Мариано не поспевал получать деньги за вход.
Когда я услышал топот и смех толпы и, приложив глаз к дырочке в занавеске, увидел, как зрители рассаживаются на скамьях, у меня душа ушла в пятки. Руки дрожали, во рту пересохло. Ни за что я не смогу вывести Труффальдина на сцену и говорить за него перед таким множеством людей!
Но гости синьора Гоцци не приходили. Он сидел один в пустом ряду кресел перед сценой. Ему это наскучило, и он пришел к нам за занавеску. Он стоял возле тропы, утирая платком пот, струившийся со лба. Позади него на тропе висели куклы: король в золотой короне и в красном плаще, Тарталья на тонких голубых ножках, Панталоне с острой бородкой, и, почти прикасаясь к локтю синьора Гоцци, висели еще две куклы, прикрытые мешком…
Вдруг синьор Гоцци раздвинул занавеску и улыбаясь шагнул вперед. И тотчас отступил обратно, досадливо махнув рукой. В креслах появились два гостя — это были два щеголя в кружевах, с завитыми локонами. Они пересмеивались и переглядывались, приложив лорнеты к глазам. Как видно, не этих гостей ждал синьор Гоцци.
Паскуале окликнул меня.
Он сидел на тропе, свесив ноги, и старался не стучать зубами.
— Эх, девчонки, слюни распустили!
Пьетро запустил в меня апельсиновой коркой и удрал. Я бросился за ним, чтобы дать ему взбучку, и… замер на полдороге. Пробегая, Пьетро задел моего Труффальдина, и носатая голова Труффальдина откачнулась в сторону, совсем отдельно от туловища!
Ах, еще утром я видел, что колечко, соединяющее голову с туловищем, разогнулось. Я тогда же взял щипцы, чтобы зажать проволоку покрепче, но в эту минуту Пьетро и Лиза вышли на площадь зазывать народ, и я побежал за ними. Разве я могу вывести Труффальдина на сцену, если его голова качается на нитках, как маятник, ничем не скрепленная с туловищем! Я побежал за щипцами.
— Готово! — крикнул Мариано. — На тропу!
Щипцы куда-то провалились… Меня бросило в жар… Я схватил Труффальдина и зубами изо всех сил стиснул проволочное колечко. Голова стала на место. Труффальдин будто усмехнулся, откачнувшись к стене.
Тут скрипка заиграла знакомый веселый марш. Я влез на тропу. Когда играет музыка, ничего не страшно. Держа наготове кукол, мы с Паскуале невольно подпевали скрипке. Марш кончился, Пьетро потянул веревку занавеса, — толпа зашумела и засмеялась. Ее дыхание заколебало огни свечей. Я видел перед собой только освещенный пол сцены, маленькое кресло, в котором сидел больной Тарталья, и стоявшего возле него короля в бумажной короне.
Молчаливая жена Мариано дергала короля за спинную нитку, заставив его поднять ручки к деревянному лицу. Казалось, король рыдает.
— О сын мой Тарталья! О сын мой! Ты умрешь, и старость моя пройдет безутешная! — басил Мариано.
— Пусти, чорт! — Пьетро толкнул меня локтем и вывел на сцену Панталоне в черном бархатном плаще. Король жаловался, Панталоне его утешал и придумывал, как бы рассмешить Тарталью.
— Созовем народ на празднество! — сказал король, и они оба медленно ушли за кулисы, топая деревянными ножками. А Тарталья остался в кресле, грустно повесив головку.
Я сбросил мешок, покрывавший двух кукол. Тяжело дыша, Паскуале поставил их за кулисы, и мы взяли ваги. Зрители знали, что сейчас выйдут министр Леандр и красавица Клариче и станут сговариваться, как бы им погубить Тарталью.
Но Паскуале, бледный, закусив губу, вывел на сцену толстого, краснорожего аббата в лиловых чулках, а я вытащил ему навстречу длинную, худую старуху с черными сережками, как две капли воды похожую на Барбару.
Они стали ссориться. Аббат требовал, чтобы Барбара подала ему на обед вареного осетра, жареную индюшку и сладкий пирог с яблоками. А Барбара уверяла его, что он не дал ей денег на расходы. Без денег она приготовила ему на обед только жареного паука, вареный крысиный хвост и двух мух под блошиным соусом.
Говор пошел по балагану, потом — смех, потом — хохот. Зрители узнали аббата Молинари и его сварливую кухарку. Скупость аббата была известна всем в городе.
Паскуале старался говорить тягучим голосом, как аббат, а я говорил глухо, как из бочки, подражая Барбаре. Аббат размахивал ручками.
— Ты меня грабишь, ты меня разоряешь, ты сведешь меня в могилу, проклятая старуха! — кричал он. — Пускай черти в аду припекут тебя за твое мотовство!
— Это вас припекут черти! — голосила Барбара. — Вы людей морите голодом, а сами обжираетесь, как боров!
— Вот, именно, боров! — громко сказал кто-то в балагане и тотчас же раздались крики: — Ишь, какой жирный! Угости его пауком, Барбара! Это известный скряга! Ай да кукольники!
Аббат и Барбара принялись драться и наскакивать друг на друга. Хохот стал громче.
Вдруг маленький Тарталья, похожий на Паскуале, поднял светлую головку и сказал:
— Вот дураки! Труффальдин, прогони их ко всем чертям!
Тут на сцену выскочил Труффальдин с дубинкой в руках и отщелкал аббата и Барбару по головам. Отмахиваясь от его ударов и громко ревя, они проковыляли за кулисы.
Уже Барбара и аббат висели на гвоздиках за тропой. Уже Труффальдин ходил на руках, чтобы рассмешить Тарталью. Уже Лиза выводила на сцену фею Моргану, — зрители еще шумели и кричали так, что со сцены не было слышно ни слова.
Мариано опустил занавес.
Еле дыша, я слез с тропы. Усталый Паскуале утирал пот с лица. Синьор Гоцци подошел к нам, весело смеясь.
— Молодцы мальчики! Вот так и нужно развлекать зрителей нежданными шутками! Что же вы не радуетесь, Мариано? Завтра вся Венеция придет в ваш балаган смотреть на разоблаченного скрягу — аббата Молинари!
— А если меня заберет полиция за насмешки над его преподобием? — Мариано толкнул ногой ящик с куклами, отшвырнул в сторону молоток и, обернувшись к нам, сказал: — Посмейте только, чертенята, вывести этих кукол еще раз — я вам шеи сверну!
— Какие глупости! Никто вас не тронет, Мариано! — крикнул ему вслед синьор Гоцци. — Неужели в Венеции даже смеяться нельзя свободно?
— Боюсь, что нельзя, синьор! — ответил дядя Джузеппе и подошел к нам.
— Да как же вы посмели, скверные мальчишки, вывести этих кукол, не сказав мне ни слова?
Я охнул. Никогда еще я не видел дядю Джузеппе таким сердитым. Глаза у него сверкали и седые волосы торчали дыбом на голове.
— Ладно, потом поговорим! — сказал он сквозь зубы и полез на сцену устанавливать замок Креонты.
— Пустяки! — повторил Гоцци. — Никакой беды в этом нет. А шутка была остроумна!
Он отошел к занавеске и выглянул в щель. Мы прижались в углу неподалеку. Он казался мне нашим единственным защитником. Он не сердился на нас.
И вдруг чей-то голос сказал громко и явственно по ту сторону занавески:
— Подумать только, какое падение! Как опустился граф Карло Гоцци!
Синьор Гоцци вздрогнул и раздвинул занавеску. Это сказал один из двух щеголей, сидевших в креслах, а другой ответил ему:
— Да, печальная судьба! После великолепного театра Сан-Самуэле — жалкий балаган бродячего кукольника! После блестящей сатиры на королей сцены — на Гольдони и Кьяри — убогое зубоскальство над скупым аббатом и его кухаркой! Синьор Гоцци потешает своими сказками гондольеров, торговок, уличных мальчишек! Можно подумать, что старик спятил с ума!