Елена Чудинова – Побѣдители (страница 29)
– Ничего. Мы ведь Лебедеву не скажем. – Наташа слабо улыбнулась губами, которые, тоже за несколько часов, обметала темная корка. Она принялась помешивать в чашке своей любимой серебряной ложкой – смешной, с эмалевым попугаем на ручке. – Раствор, думаю, быстрее проберет. Нелли, не тревожьтесь. Ничего со мной не случится. Но я должна хоть немного отдохнуть. Иначе эдак можно что-нибудь и перенапрячь…
Пилюли исчезали в крошечном водовороте, словно их и не было. Впрочем, не вполне: вода в чашке понемножку голубела. Снежная белизна фарфора позволяла это разглядеть.
Надеюсь, не изменившись в лице, я смотрела, как Наташа, глоток за глотком, пьет из белой чашки голубую воду.
– Очень рассчитываю, что получится хотя бы немножко задремать. Нет, выключать лампы не надо. Вы же все равно захотите меня проверять. Ну и проверяйте себе.
Снова с усилием, не сумев сдержать легкого стона, она легла на спину, на высоко подложенные подушки.
Некоторое время я сидела в изножье кровати, внимательно наблюдая. Вот расслабились кисти рук, упавшие на пододеяльник. Дыхание стало слабей, овал лица – мягче.
Прошло, вероятно, минут сорок, может быть и час. Я боялась подняться, чтобы не потревожить ее сна. Да, она спала.
В детской, особенно ярко в сравнении с погруженной в полумрак спальней, горели веселые огни. Я присела на Гунькину кровать. Кровать у нее еще детская, с перехваченным огромными бантами декоративным атласным пологом, как на картинках к сказкам.
О чем я еще не подумала? Зубной щетки у меня нет, впрочем в шкафу, что в ванной, наверняка найдется запас. Бревиарий остался дома, но четки оказались в кармане. Мои любимые четки, с белыми фарфоровыми бусинками на бронзовых сцепках, с черным эмалевым крестом.
Я опустилась на колени и перебрала четки. Полегчало ли мне на душе? Нет, отчего-то нет. Я не понимала, что со мной происходит. Сейчас, в минуты, когда надлежало вложить всю силу души в молитвы, я вместо этого только механически произносила святые слова, ничего, совсем ничего не ощущая.
Мне вспомнилось, как совсем иначе молилась я однажды – будто бы сто лет назад. В действительности, это был 1978 год, год, только что найденный под Рождественской ёлкой, новенький, в начале января.
На Рождественские праздники мы отправились тогда в Ревель. Верней сказать, к великому нашему с Романом счастью, поехала в Ревель Наташа, и, так и быть, позволила нам ее сопровождать. Мы собрались в тот раз гости к старому другу и коллеге Наташиного отца, Юрию Климентовичу Дыдорову. Для меня было особенно важным познакомиться с Юрием Климентовичем, поскольку он был, можно сказать, участником освобождения Петрограда. Во всяком случае, многочисленные фотографические альбомы о СЗА нередко содержали и его фотографию – фотографию златокудрого четырехлетнего мальчика, сына полковника Ливенской дивизии22.
Юрий Климентович всю жизнь прожил в Санкт-Петербурге, но, овдовев и выйдя в отставку, купил себе в пригороде Ревеля, на побережье, деревянный дом, достаточно просторный для того, чтобы в нем хорошо звучал любимый рояль фирмы «Рёниш».
Январь кружился балами, пестрел народными гуляньями. А вот с погодой вышло странно. Зима выдалась такой теплой, что не кружилось в воздухе ни снежинки, не лежало ни льдинки. Особенно кручинились конькобежцы, обреченные скучать на искусственных катках. Я приехала в шубке, но носила ее расстегнутой, а волосы ничем не покрывала. Пусть их дышат солью и ветром.
Наташе, кому же еще, пришла в голову мысль поехать в полночь в Пирита. Просто побродить в развалинах монастыря. Шум ледяного моря, темнота, особенно густая, поскольку даже не присыпана снегом, шум черных сосновых крон в вышине, устремленный в небо острый треугольник алтарной стены собора, прорезанный вертикальными щелями оконниц.
Он всегда завораживал меня, этот о двенадцати столбах, неф, покрытый теперь вместо крыши небом: то ночным, то дневным. В этот раз оно было ночное, очень ночное. А в небе…
«Смотрите! В небе – две луны!»
Первым это заметил, конечно, Роман. Впрочем, быть может, раньше луны увидела и Наташа, просто уступила кому-нибудь из нас двоих волшебное открытие.
Да, вероятно, что одна из лун, ярко сиявших по обе стороны от монастыря, была отражением другой. (Хотя это и очень скучное объяснение, да и отражение подобного рода я видела только раз в жизни). Но восторг был в том, что понять, какая из двух настоящая луна, представлялось совершенно невозможным. Ну, разве что, если лучше помнить учебник астрономии, можно бы, вероятно, было определить истинную луну по положению в этот час.
Но они были одинаково ярки, одинаково четки. Их было две, нет, на самом деле ни во что иное я и не верю.
Мы стояли у дверного проема. Слева тянулась полуразрушенная галерея. Алтарная стена, далеко впереди, была увенчана по обе стороны лунами. Под ногами громко шелестели камешки давно раскрошенных плит.
«Эта ночь чего-то ждет от нас, – сказала Наташа. – Она особенная».
«Я знаю!»
Мгновение назад я не знала. Но теперь меня переполняли уверенность и странная сила.
«Я знаю, чего здесь ждут!»
Они остались у входа, Наташа и Роман. Я шла одна, шелест моих шагов разносился далеко вокруг.
Не дойдя шагов тридцати до предполагаемого алтаря, я остановилась. Подобрала подол моей любимой зимней юбки – грубо-шерстяной, до щиколоток, опустилась на колени. Сложила ладони.
«Ave, Maria, gratia plena; Dominus tecum. Benedicta tu in mulieribus, et benedictus fructus ventris tui, Iesus. Sancta Maria, Mater Dei, ora pro nobis peccatoribus, nunc et in hora mortis nostrae».
Каменные стены подхватили мой звонкий голос, унося его к лунам, в зимнюю тьму. Гений зодчих дал ему без напряжения звучать над сосновым лесом, над морем, над рекой… Мой голос был всюду. Как же соскучились эти древние стены, четыре столетия пролежавшие в руинах, как же соскучились они по латыни!
Как же соскучился по латыни мой голос! Я, уже примерно год как, мысленно молилась на этом языке. Я даже сама не заметила, когда это началось. Как-то оно само собой. Но я впервые молилась по латыни вслух.
«Pater noster, qui es in caelis, sanctificetur nomem tuum; adveniat regnum tuum; fiat voluntas tua, sicut in caelo et in terra. Panem nostrum quotidinaum da nobis hodie; et dimitte nobis debita nostra, sicut et nos dimittimus debitoribus nostris; et ne nos inducas in tentationem; sed libera nos a malo».
Я еще некоторое время просто стояла на коленях, наслаждаясь своей растворенностью в этой ночи, в этих развалинах, слушая, как эхо моего голоса затихает вдали.
А затем весело, мне вдруг сделалось так весело, вскочила и, оборотясь к Наташе и Роману, почти побежала к ним.
Они ждали меня, оставаясь неподвижными.
«Какая тут акустика!» – Я была настолько переполнена душевным восторгом, что не смогла подобрать слов более значимых, чем фраза самая банальная.
«… Но куда она исчезла?» – голос Романа звучал как-то странно.
«Кто?» – удивилась я.
«Не знаю, кто… – Пожалуй, что было само по себе невероятным, Роман был растерян. – Девушка… Ты…»
«Я-то определенно никуда не исчезала».
Я даже разозлилась на Романа, сбившего мое летящее настроение какими-то несуразными вопросами. И тут поймала взгляд Наташи. Внимательный – и немного удивленный.
«Нелли, а вы никого не видели?»
«Нет…»
«Как интересно! Роман, сверяем часы. Что ты видел, когда Нелли читала молитвы?»
«Прозрачную девушку из лунных лучей».
Я тихонько ахнула. Столь романтические выражения – ну никак не в стиле нашего графа.
«Откуда она взялась?» – продолжала допытываться Наташа. А не разыгрывают ли они меня, часом? Сговорились, пока меня ждали?
Но отчего тогда так странен взгляд Романа?
«Вышла оттуда, – Роман махнул рукой на галерею. – Из дверного проема».
«Да, я видела то же самое. Она вышла и…»
«Пошла к Лене».
«И была похожа на нее? В такой же шубке нараспашку, с распущенными волосами?»
«И в длинной юбке».
«Рост, сложение… Лица я не сумела разглядеть, только общий очерк».
«Наташенька… – Мне вдруг сделалось как-то холодно, и упомянутую шубку я запахнула. – Вы меня разыгрываете?»
«Нелли, уверяю вас, нет. Мы с Романом в самом деле вас видели. Вас лунную, идущую к вам настоящей. Во всяком случае, вы были очень узнаваемы в той призрачной девушке».
«А что было дальше?» – спросила я почему-то шепотом.
«Она подошла к вам вплотную – и исчезла. Так ведь, Роман?»
«Да. Она медленно шла. И подошла к тебе, Лена, как раз когда ты поднялась на ноги. И какое-то время вы были – лицом к лицу».
«Но я не видела! Я просто прочла молитвы, встала и воротилась к вам! Ничего больше не было! Роман, Наташа, если вы это всерьез, то я просто ничего не понимаю!»
Минут через сорок мы уже сидели в маленьком ночном кабачке, подвальном, как большая часть таких заведений в Ревеле, низком и сводчатом, празднично убранном еловыми ветками в алых лентах и соломенными венками. Сидели при уютном свете ламп, на грубых скамьях, за грубым столом. Пили немножко странный напиток, который там всегда подают: разогретое со специями (в особенности преобладали гвоздика и мускат) белое вино. И мне, кстати, этот странный напиток нравился. И все было весело и обыкновенно, разве что Роман иногда смотрел на меня каким-то странным взглядом: будто я еще продолжала двоиться.