Елена Чудинова – Побѣдители (страница 28)
Наивные обороты Елизаветы свидетельствуют, между тем, что она превосходно понимает, о чем пишет. Она говорит своими словами. Она не вызубрила, ей в самом деле все понятно.
Стукнула дверь. Я выронила тетрадку и бросилась в коридор.
– Нет, покуда длится обострение, я не настаиваю на госпитализации, – говорил Лебедев, стоя на пороге спальни. – Но без обследования нельзя судить о том, поражены ли, к примеру, некоторые пары черепных нервов.
– И сколько известки в моей голове, – насмешливо прошелестел из глубины комнаты голос Наташи.
– Гмм… Вот, возьмите рецепты, mademoiselle. – Лебедев протянул мне несколько бумажек. – Пипольфен, йодид калия, новокаин для инъекций, валиум. Пока что все. Заниматься этим придется серьезно и долго. На сегодня постарайтесь, чтобы не было резких телодвижений.
Я не хотела этого спрашивать. Но все же не сумела удержаться, за что после долго поедом грызла себя.
– Это опасно для жизни?
– Не умею вам сказать что-либо с определенностью. – Лебедев, грузный, высокий и широкоплечий, снял с вешалки свою шляпу. – Не совсем типичная картина болезни. Это ведь началось внезапно?
– Да. Утром она была в редакции, заходила к букинисту… Я говорила с ней вчера – она была совсем здорова.
– Совсем здорова она не была никогда. Но понадеемся на лучшее. Тревожиться рано, да и некогда. Не полагаясь на Наталию Всеволодовну, я поговорю с Юрием Валерьевичем. Рассчитываю и на вас. Обследование в клинике необходимо.
Проводив Лебедева, я вернулась к Наташе. За окнами уже темнело, у кровати горел ночник. Как успел миновать день?
– Уж и ругался и бранился. – Наташа, лежа высоко в подушках, старалась не двигать головой.
– Сейчас я позвоню в дежурную аптеку. Иван Сергеич понавыписал вам кучу лекарств. Наверное все – горькие и противные.
– Да уж знаю его, никогда не выпишет сладких и приятных. Но и то правда, будь лекарства вкусные, все б только и делали, что болели.
– Может быть, вы попробуете уснуть? Вы очень устали, вдруг да получится.
– Не думаю, Нелли. Лучше возвращайтесь. Читать я не смогу, глаза слишком напряжены. Но можно поболтать немножко. От этой гадости надо как-то отвлечься.
Делая заказ, я сообразила предупредить, чтобы посыльный не звонил в дверь, нарочно оставленную мною незапертой.
– Свет резковат. Если не сложно, Нелли, набросьте на лампу мой синий шарф. Вон он, на кушетке.
Шарф, впрочем, был не синий, а зеленый. Вероятно, чей-то подарок, скорее всего Юрия, раз Наташа его носит. Сама Наташа никогда не покупает ни синих, ни зеленых вещей. Она их не различает. Тританомалия – это даже не дефект зрения. Это самое обычное зрение, каким обладали люди в древние времена. Так видел мир Гомер, что показывает филологический разбор его текстов. У Наташи – древние глаза. Я читала в какой-то статье, что в современном мире такого зрения нету. За исключением племени химба в Бечуаналенде. Но Наташа – русская немка, а отнюдь не химба.
– Спасибо, так лучше. Вы ели что-нибудь?
– О, да. Я нашла полный кулек фисташек и коробку марципанов. А мама еще говорит, что это я самая бесхозяйственная, как одна остаюсь.
– Нет, это не вы. Нелли, сварите себе гречневой каши.
– Если проголодаюсь, сварю. А пока лучше посижу с вами.
– Ну, хорошо. Тогда расскажите, что было интересненького в вашей жизни за те дней десять, что мы не видались?
– Самое интересненькое был Мишин полет вокруг Земли. Но это уж определенно не моя жизнь. Наташа, а ведь вам уже тогда нездоровилось? Вас не было на приеме… Как же я не подумала…
– Нелли, вы не Иван Сергеевич, уж довольно с меня ругательской ругани. Нездоровилось, но я не догадалась, к чему дело идет. Куда уж вам догадаться. А дайте-ка еще папиросу…
– Можно тогда и я тоже?
– Нельзя. – Осунувшееся лицо Наташи сделалось строго. – Я давно знаю, Нелли, что вы балуетесь. Знаю и то, что для вас курение – именно что баловство. Но сейчас вы тревожитесь за меня, ваши нервы напряжены, вы думаете, я этого не вижу? Нелли, есть две вещи, которыми нельзя лечить нервы. Это спиртное и табак. Если вы сию минуту закурите – вы не остановитесь, пока я не встану на ноги. Ну и зачем это нужно? Вы справитесь и так.
– Я не буду. А космос, по-моему, нам обеим не слишком интересен. Хотя и трудно не порадоваться, когда все так рады. Да и за Мишу я испугалась.
– Да как вам сказать… Любопытные моменты есть. Вы не приметили, что, чем, как выяснилось, ближе было к полету, тем более яростно оппозиционные газеты писали, что никакой выход на орбиту невозможен? Кто-то очень старательно сохранял интригу. Это, я чаю, не только космос. Это демонстрация могущества. Вы помните, Пушкин называл тёзку и прямого предка21 нашего Государя «юным львом»? Знать бы, кому-то нынешний юный лев показывает когти?
Мы разговаривали почти так, как обычно. Разве что голос Наташи был очень слабым. Из него ушла эта низкая бархатная глубина, модуляции казались беднее обыкновенного. Тень голоса.
– Ну а что вы еще поделывали?
– Гмм… Чем бы вас позабавить? Ах, да. Я познакомилась со страшным колдуном. И он мне очень понравился.
– А вот здесь, будьте добры, в подробностях.
Стараясь следить, чтобы мой звонкий голос в свой черед звучал потише и поглуше, я рассказала об Авигдоре Эскине (Наташа о нем слышала впервые, впрочем, она ведь смотрит новости еще меньше, чем я), о нашей встрече в кафе, обо всем, что о нем рассказывают. Об апартеиде, впрочем, в двух словах, больше о том, как он, двадцатилетний, объявил «огненный удар» одному из влиятельных членов правительства, Арону Леви, «Огненный удар», он же «пульса денура». Насколько я понимаю, весь Израиль следил за этой историей. Какой-то мальчишка совершает магический ритуал против известного политика. Насколько я понимаю, там весь смысл в том, чтобы объявить об «ударе» публично. Намеченная жертва должна раскаяться и исправиться за те дни, которые ей отведены. Иначе все, смерть. Весь этот заговор, или как там его назвать, совершают ночью, на кладбище. Жуть, конечно. Эскин назначил сроком проклятия тридцать дней. Двадцать девять дней это служило богатой темой для анекдотов. А на тридцатый день Леви, в собственном доме, упал, поскользнувшись на мраморной лестнице. Упал и сломал шею. Медики констатировали мгновенную смерть. А ведь ничего не сделаешь – в законодательстве ответственности за магию не прописано.
– По чести сказать, это захватило мое писательское воображение. Уж не знаю, что мне скажет отец Рейн, боюсь, что поколотит. Я с Рейном вчера видалась, но не исповедовалась. Но я же литератор, кузина Наташенька! Как же мне не подружиться с эдаким страшным человеком! Непременно с ним еще встречусь. Но все ж хорошо, что мы не евреи. На нас эти огненные удары, говорят, не действуют.
– Какая прелесть. – Глаза Наташи смеялись. Повеселевшие глаза на измученном, прозрачном лице. – Восхитительно изящная работа спецслужб.
– Наташа! – От возмущения я даже забыла говорить тихо. – Какое прозаическое, скучное истолкование… Но вы же мистик! Вот уж от кого не ждала.
– Мистик, Нелли. Но такими ужасами, боюсь, следует потчевать материалистов, они-то в подобных случаях беззащитны и восприимчивы как дети. Не беру в расчет поэтов, девушек и присутствующих.
Никогда не научусь предугадывать ее реакции. Они всегда неожиданны. Но…
– Что вы так нахохлились, Нелли? Непременно продлите знакомство, этот ваш Эскин, похоже, интереснейшее существо.
– Едва ли мне этого захочется. Вы бы слышали, как искренне он говорил о том, что был бы мертв, окажись его суждение несправедливым! Я не люблю, когда лгут о
– Едва ли он лгал. Подобные партии играются в четыре руки. Но как было не воспользоваться таким проклятием, о котором, вы говорите, знала вся страна? Падение с лестницы – и множество неприятных вопросов. Падение с лестницы в результате проклятия – море эмоций, а вопросам уже не остается места. Но неужели только двадцатилетний юноша один и понимал, что деятельность этого самого Леви наносит стране вред?
– Эскин не один был. Там их было несколько.
– Видимо, одноклассников. Взрослые же люди, вероятно, оказались поголовно круглыми дураками. Полагаю из ваших слов, что минувшие с тех пор четыре года он не потратил впустую. Но критически оборотиться на собственное прошлое, как обычно бывает у мужчин, мешает самолюбие.
– Но ее и по Троцкому делали, эту «пульса денуру». И Троцкий тоже погиб в назначенный срок. Хотя убили его, конечно, тут уж наши секретные службы.
– Ну, Нелли, могу, конечно, и я ошибаться. Но…
Губы ее свела гримаса.
– Наташа!..
– Знаете что, Нелли… – Наташа заговорила не сразу. – Давайте-ка вот, что сделаем. Посыльный из аптеки ведь был? Это вы к нему выходили минут десять назад?
– Да, все лекарства доставлены.
– Принесите-ка, пожалуйста… чашку теплой воды. И валиум. И ложку.
Когда я вернулась со всем перечисленным, Наташа уже сидела в постели. Грудь ее тяжело вздымалась, вне сомнения, перемена положения далась ей с большим трудом.
– Хорошо, вода как раз нужной теплоты… Где валиум? Нет, Нелли, я сама.
Не успела я ахнуть, как Наташа выдавила из упаковки десяток голубых пилюлек. На ладонь, как-то странно исхудавшую за несколько часов. Всю горсть она и опустила в воду.
– Но можно только две штуки!! Это самое большее!