Елена Чистякова – Мрачная тишина (страница 11)

Уроки в классе отменили до похорон. Два бесконечных дня я бродила по дому, как призрак, не в силах найти себе места. Каждая минута растягивалась в вечность. Я чувствовала себя в ловушке собственного разума, не зная, как мне быть.

Я не могла выбросить из головы мысль: «Что, если она ушла по своей воле?». Она была сильно обижена на меня, а я… никогда не понимала, за что именно. Мы никогда с ней не были близки, и разбираться, что вдруг случилось, не было интереса. Тем более за что-то вымаливать прощение.

Голова раскалывалась от бесконечных «если бы» и «может быть». Вопросы, на которые никогда не будет ответов, крутились в голове, как карусель, от которой тошнило. «Почему она не поговорила со мной? Могла ли я что-то изменить? За что она так сильно обиделась?»

Чувство вины сжимало грудь ледяными тисками, заставляя дышать чаще и поверхностнее. Я понимала, что если она действительно ушла из-за меня… то этот груз будет преследовать меня всю оставшуюся жизнь. И никакие оправдания не помогут его сбросить.

День похорон наступил как-то слишком быстро, хотя последние дни тянулись мучительно долго. Классная руководительница собрала нас перед выходом, и мы, будто потерянный выводок, поплелись к дому Ольги.

Я намеренно держалась позади всех, чувствуя, как свинцовая тяжесть давит на плечи. Каждый шаг давался с трудом, будто я брела против сильного ветра. Её дом, ещё недавно живой и тёплый, теперь казался каким-то потусторонним, словно застыл в траурной неподвижности.

В прихожей толпились люди, шёпоты сливались в неясный гул. Родители Ольги, красные от слёз, встречали каждого с неизменной вежливой улыбкой. «По одному», – тихо повторяли они каждому входящему.

Пока я стояла в скорбной очереди, прислушиваясь к приглушённым разговорам, кто-то из взрослых упомянул о её болезни. Редкой, загадочной, почти неизученной. Эта информация, как прохладный компресс, внезапно остудила жар моих терзаний. Значит, это не было её выбором. Значит, я не виновата.

Я продолжала отступать, пропуская одноклассников вперёд, пока не осталась последней в этой печальной очереди. Теперь, когда я знала правду, мне нужно было набраться смелости, чтобы проводить её в последний путь.

Я остановилась у двери в комнату, где стоял гроб. «Всего лишь подойти, положить цветок и уйти», – повторяла я себе, как мантру.

Сделав глубокий вдох, я толкнула дверь и шагнула внутрь. Полумрак комнаты окутал меня, как плотное покрывало. Ольга лежала в гробу, и на мгновение мне почудилось, что она просто спит – так спокойно и безмятежно выглядело её лицо. Только отсутствие дыхания выдавало страшную правду.

Я сделала несколько шагов вперёд, держа в руке увядшую гвоздику. Её лепестки казались такими хрупкими в моих дрожащих пальцах. Когда моя рука с цветком зависла над общим букетом, что-то холодное и твёрдое вдруг сжало моё запястье.

Вздрогнув, я опустила взгляд и увидела её пальцы – бледные, холодные, мёртвые. Они впились в мою кожу с неожиданной силой. Воздух вокруг нас словно сгустился, потемнел, наполнился тяжёлой тишиной. Ноги вдруг стали ватными, колени предательски задрожали, но её мёртвая хватка не давала упасть.

– Они тебя видят, – прошелестел её голос, неестественно низкий и искажённый.

Зрачки Ольги были расширены до невероятных размеров, закрывая почти всю радужку. Её губы шевелились, произнося какие-то слова, но они сливались в неразборчивый шёпот, от которого кровь стыла в жилах.

Внезапно я почувствовала чьи-то руки на своих плечах. Этот дополнительный ужас переполнил чашу моей храбрости – я отпрянула назад, закричала, и мой крик эхом разнёсся по комнате, нарушая гнетущую тишину.

Спустя несколько секунд все, кто находился в доме, собрались вокруг меня. Я мельком взглянула на Ольгу – она лежала в гробу, будто ничего не произошло, словно не она только что сжимала мою руку мёртвой хваткой. Меня вывели на свежий воздух, и только здесь я осознала, что сильные руки, поддерживающие меня, принадлежат Никите.

От пережитого ужаса меня било крупной дрожью. Мир вокруг казался размытым, звуки доносились как будто сквозь вату. Кто-то сунул мне в руки стакан воды и таблетку успокоительного, но лекарство действовало мучительно медленно.

Никита увёл меня подальше от толпы, мы сели на старые брёвна в стороне от людей. Я всё ещё дрожала, когда процессия с гробом двинулась к кладбищу. Когда последние люди разошлись, а вокруг воцарилась тишина, я не смогла больше сдерживать эмоции – слёзы хлынули потоком. Никита молча обнимал меня, его рука крепко держала меня за плечи, даря единственное утешение в этом хаосе.

– Так стыдно, – прошептала я, нарушая тяжёлое молчание.

– Не думай об этом, – тихо ответил он, его голос звучал успокаивающе.

– Меня дома убьют, – наконец до меня дошло, какие последствия ждут меня после этого происшествия.

В этот момент к нам подъехала машина Людмилы Викторовны.

– Хватит уже тут сидеть, горемыки, – произнесла она. – Давайте по домам развезу.

Никита помог мне подняться, и мы забрались в машину. Поездка прошла в полном молчании. Когда автомобиль остановился у моего дома, я поспешно выскользнула из него, пробормотав слова благодарности.

Новости разлетаются быстро по нашему селу, и дома меня ждал не самый тёплый приём. Я выслушала целую лекцию о том, что я истеричка и позорю семью… Решив не ругаться с мачехой, я молча выслушала её новые претензии и отправилась к себе в комнату.

Рука пульсировала от боли в том месте, где Оля сжала её мёртвой хваткой. Дрожащими пальцами я приподняла рукав – на коже проступал багровый синяк причудливой формы, словно отпечаток чьих-то пальцев с кровоподтёками. Живот скрутило от страха – значит, всё это было по-настоящему, не плод моего воображения.

Тело накрыла слабость, и я рухнула на кровать. За окном стремительно темнело, и я торопливо щёлкнула выключателем бра, словно свет мог прогнать наваждение. В этот момент дверь приоткрылась, и в комнату вошёл папа.

– Милая, – он сел на край кровати, его голос звучал обеспокоенно. – Как ты себя чувствуешь?

Я подняла на него взгляд, но смогла выдавить только:

– Папочка… – мой голос дрожал, но я заставила себя произнести: – Всё хорошо.

Папа взял мою руку, и я вздрогнула от его тёплого прикосновения.

– Доченька, – его голос стал мягче, – я вижу, что что-то происходит. Ты можешь мне рассказать.

Я покачала головой, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Как объяснить то, что объяснить невозможно? Как рассказать о том, что мёртвая Оля сжимала мою руку в холодном могильном прикосновении? Как рассказать о том, что в моих снах каждый раз я умираю и вся боль ощущается как настоящая?

– Просто… просто был тяжёлый день, – прошептала я, отводя взгляд.

Папа погладил меня по голове, и его прикосновение немного успокоило бурю эмоций внутри.

– Знаешь, – он вздохнул, – я всегда буду рядом. Всегда поддержу тебя, в любой ситуации. Даже если её невозможно объяснить.

Его слова немного развеяли сковавший меня страх. Я прижалась к его плечу, чувствуя себя маленькой девочкой, нуждающейся в защите, и расплакалась. Впервые за этот ужасный день почувствовала, что могу дышать.

– Всё будет хорошо, – прошептал уверенно он. – Я обещаю.

Рядом с ним было спокойно. Слёзы сменились усталостью, и я задремала. Но сквозь дрёму почувствовала, как папа встаёт.

– Я буду рядом, – прошептал он, выходя из комнаты, аккуратно прикрыв дверь.

Постепенно комната погружалась в полумрак, свет бра отбрасывал мягкие тени на стены. Но спокойней от этого не становилось, каждая тень в комнате казалась живой и угрожающей. Я спряталась под одеяло, свернувшись калачиком, подтянув колени к груди, и уставилась на плакат музыкальной группы, висевший на стене.

За стеной был слышен приглушённый разговор папы с мачехой, и только от этого становилось немного спокойней. Я старалась занять себя – разглядывала узоры на обоях, рассматривала музыкантов с плаката, даже нашла общие черты с собой на одном из музыкантов. Но усталость постепенно брала своё, веки становились всё тяжелее.

Тело уже начало поддаваться, а сознание медленно уплывало в темноту.

– Нет, не сейчас… – шептала я снова и снова, пытаясь бороться с подступающим сном. От надвигающего кошмара спас звонок мобильного телефона. Я взглянула на часы – было уже около часа ночи. И кто же вспомнил про меня в столь подходящее для переговоров время?

– Да, – я хрипло произнесла в трубку, едва сдерживая дрожь в голосе.

– Алёна, как ты? – из телефона раздался голос Никиты. Его голос прозвучал как спасительный маяк в темноте, и я судорожно вздохнула, пытаясь собраться с мыслями.

– Никита… – прошептала я, чувствуя, как эмоции и страх начинают подступать снова.

– Тише, тише, – его голос звучал успокаивающе. – Я здесь, с тобой.

– Ты не представляешь, что произошло… – прошептала я, взглянув снова на багровый синяк на руке. Пальцы дрожали, когда я прижимала телефон к уху.

– Представляю… – его голос стал напряжённым. – И сейчас она была за моим окном.

– Это стрёмно! – чуть слышно прошептала я, поежившись. Представив, что она может появиться и у меня за окном, сразу же задернула шторы и снова залезла под одеяло.

– Она не была похожа на мёртвую, – прошептала я в трубку, нарушив затянувшееся молчание. В тишине слышалось наше дыхание – моё прерывистое, его – ровное.