Елена Чиркова – Штормило! Море волнующих историй (страница 6)
То ветер, воющий за окном, вгонял в меня смертельную тоску; то почти остывшие рёбра батарей доводили меня до «белого» каления; а уж ночные бурные попойки соседей-алкашей за стенкой и вовсе рождали во мне приступы животного жгучего страха.
Арендовать другое жильё я пока не могла.
Смена работы, на которую я решилась месяц назад, была кульбитом рискованным. Я экономила каждую копейку, боясь остаться с «фигушкой в кармане».
Личная моя жизнь и вовсе разладилась, многолетний вялотекущий любовный роман, словно старый и грустный тягловый мерин, пал вдруг на бок, да и сдох.
«Наконец-то, – с облегчением подумала я, – туда тебе и дорога».
– Где Новый год встречать будешь? – спросил меня Вовка, когда мы шли на очередное задание редакции мимо магазинных витрин, торжественно мерцающих весёлыми огнями.
– А, – безнадёжно хмыкнула я, – дома встречу. Куплю в гастрономе селёдку под шубой… Ещё в моём холодильнике давным-давно стоит недопитое вино «Изабелла» в картонной коробке, надеюсь, оно не прокисло. Включу телевизор, приволоку на диван ватное одеяло, зароюсь в него… в квартире очень холодно… чокнусь с ведущими «Голубого огонька»… Вот и вся моя программа новогодней ночи.
– В Новый год – одна? – удивился Вовка.
– Одна. Совсем одна!
– А я с сыном Новый год встречать буду. Приходи, если хочешь.
– Хочу, – как «за соломинку» ухватилась я за Вовкино предложение. – Конечно хочу!
Я нажала на кнопку звонка.
Дверь медленно приоткрылась.
В проёме я увидела мальчика лет шести-семи.
Дневной зимний свет, которого хватало сполна, когда я бодро шагала по свежезастеленной снегом улице, теперь умалил свою милость.
Здесь, в подъезде, его источником служило только мутное подъездное окно.
Мне пришлось прищурить глаза, чтобы получше рассмотреть белокурого ребёнка, стоящего на пороге.
Его острое лицо казалось тем более бледным, почти размыто-голубым, как будто бы служило фоном для больших и тоже голубых (таким бывает небо в конце марта) глядящих на меня усталых детских глаз.
Но взгляд мой резко съехал ниже.
Мальчику на грудь.
Там, под тщательно отутюженной рубашкой, стремясь к подбородку, уродливо бугрился горб.
– Вы Марина? – спросил меня мальчик. Его вопрос лёг на свист, доносящийся из груди, как слова песни на музыку.
– Да. А ты Влад?
– Ну конечно… Входите.
Влад отступил внутрь, и я шагнула в квартиру.
– Давайте куртку, – маленький хозяин услужливо потянул меня за рукав. – Папа сейчас вернётся. Он в магазин убежал. За ванилью.
– Что печёте?.. Запах-то, запах! – с наслаждением поводя носом и вытаскивая из сумки нарядный свёрток, спросила я.
– Штрудель. Яблочный, – скороговоркой ответил мальчик, более заинтересованный моими действиями, чем беседой. – Что это? Подарок?
– Подарок.
– Только не сочиняйте, что Дед Мороз передал… Я не маленький.
– Ну почему же Дед Мороз? – замялась я. И прижала пакет к груди. – Это от меня тебе подарок. Уж не знаю, понравится ли…
– Мне не понравятся коньки, мяч, велосипед… – один за другим принялся зажимать на руке пальцы Владик, – всё остальное понравится.
– Круто! Я знала! Я знала, что большая кастрюля для варки щей тебе точно понравится! – подзадорила я мальчишку.
– Чего? – сморщил носик Влад. – Кастрюля для щей? С капустой? С варёной морковкой? Бе-е-е… ненавижу… Но там не кастрюля… У вас в руках что-то плоское.
– Э, да ты у нас наблюдательный, как Шерлок Холмс! – одобряюще похлопала я по плечу ненавистника щей. – Ну на, держи.
– Лего! – взвизгнул Влад, извлекая из-под нарядной обёртки коробку с конструктором. – Самолёт! Я о нём сто лет мечтал!
Я смотрела вслед мальчику, улизнувшему от меня из коридора в гостиную.
Влад не ускакал вприпрыжку.
Он именно улизнул.
Сделал это плавно, как бы увернулся.
Этим телесным кульбитом выражалась максимальная Владова скорость. И коробку с самолётом он не прижимал ручонками к груди, как делают многие дети на свете в момент получения желанного подарка, а волок, зажав под мышкой, накреняясь немного вбок под тяжестью крупной добычи. Эти жесты, продуманные, осмотрительные, лишённые детского восторженного задора, добавляли ему много-много лет.
А голос, низкий, одышечный, и вовсе делал Влада похожим на маленького старичка.
Я вгляделась в своё отражение в зеркале, висящем в тесном коридоре.
Зеркало ничем не удивило.
Тот же пучок на затылке.
Под левым глазом чуть подтёкшая, растворённая попавшей в глаз снежинкой дешёвая чёрная тушь.
– Мари-и-и на… – произнёс моё имя с очень длинным «и» вошедший в квартиру Вовка.
И это долгое «и» сделало звучание имени особенным.
Я вздрогнула от этой неожиданно блеснувшей своей мысли о том, что особенными делают наши имена люди любящие.
– Здравствуй, Володя, – улыбнулась я.
– С Владом уже познакомилась?
– Конечно.
– А почему здесь стоишь? К ёлке идём! К ёлке!
– Вот так ёлка! – искренне удивилась я. – Никогда такую не видела.
– Мы её из картонной коробки сделали, – сидя на ковре перед горой рассыпанного лего, важно сказал Влад, – жалко живую губить.
– Конечно жалко!.. А ваша ёлка просто чудо.
Я подошла поближе, чтобы рассмотреть кособокое картонное творение, неряшливо выкрашенное в буро-зелёный цвет и уляпанное сверху бумажными снежинками, вырезанными из тетрадных страничек в клеточку.
Я представила себе, как Вовка, набегавшись с фотоаппаратом по редакционным делам, садится вечером на диван рядом с больным сыном, в одиночестве прождавшим его весь день, берёт ножницы, бумагу и чикает, чикает, чикает…
Сердце моё наполнилось мучительной, но сладкой болью. Коллега открылся с другой стороны. Володино отцовство меня умиляло.