Елена Чиркова – Штормило! Море волнующих историй (страница 5)
То был котёнок с разинутой в полувопле, в полушипении алой пастью.
Он как будто осатанел, поняв, что дверь перед ним распахнулась, и ринулся напролом с намереньем зубами выгрызть из меня добычу: еду и тепло.
Его чёрная мокрая торчащая клочьями шерсть, круглая большая морда с алчным оскалом и глаза обезумевшего звериного детёныша делали его похожим на маленькую гиену.
Вот только хвост!
Хвост у котёнка не был поджат, как это делают падальщики.
Хвост стоял торчком.
И он был бледно-розовым!
Кожаным!
Голым!
«Да у тебя лишай!» – уворачиваясь от котёнка, который норовил потереться о мои ноги головой, ужаснулся я.
Мощным пинком отшвырнув пришельца в сторону, я выскочил в подъезд.
Тот мгновенно оправился от боли и бросился за мной.
Но я его обхитрил.
Выманив его из квартиры, я изловчился и, занырнув обратно, хлопнул дверью прямо перед носом у обманутого гиенёныша, открывшего в жалобном «мяу» зубастый рот.
Отвязавшись от лишайного котёнка, я принялся «сдирать с себя кожу». Тёр ноги моющим средством для посуды «Фейри», спиртовыми салфетками, купленными год назад для авиаперелёта, и дорогим парфюмом, приобретённым в том же в аэропорту в дьюти-фри.
А гиенёныш, оставшийся в подъезде, всё взывал, стонал и плакался.
Но прошло время, и страдалец затих.
Я выглянул в мутный дверной глазок.
Котёнок, прижавшись боком к холодной стене, подвернув под себя лапы, словно маленькая лошадка, обречённо клевал носом.
«Меня караулит», – подумал я. А утром позвонил риелторке.
«Так у вас там начальник есть. Пожалуйтесь ему, – посоветовала та. – Пусть утилизирует этого котёнка лишайного, куда надо».
Я пришла в поликлинику.
На медицинский осмотр. Как велела мне Филина.
– Сегодня сто двадцать сисек прощупала, – скорее в пространство, нежели мне, сказала врач, невысокая крепкая женщина с причёской, напоминающей перья разбуженной совы. Коротко стриженные, бурые с подпалинами волосы ниспадали на стёкла огромных очков. Оттого врач уж вовсе смахивала на ночную лесную птицу.
– Много, – представив сто двадцать сисек, вслух подумала я. И задрала вверх блузку.
– Много, – вздохнула врач и без энтузиазма принялась пальпировать и моё тело.
– А где столько сисек взяли? – заела меня случайно оброненная фраза.
– Так медосмотр в Сосновом бору.
Сосновый бор – это место, где в нашем городе находился интернат для женщин с нарушениями психики.
В народе их называли дурочками.
– А что?.. – застёгивая блузку, спросила я. – У дурочек сиськи красивые?
Женщина вздрогнула. Как будто бы ждала, что я спрошу её об этом.
– Сегодня видела такую, – врач, тревожно упёрлась взглядом в пространство. Как будто снова увидела ту самую дурочку. – Молодая. Высокая. Бледная, как луна… А волосы рыжие, почти красные, по плечам раскиданы! Стоит, молчит… Глядишь на неё, и страшно становится… Как думаешь, красота бывает страшной? – вопросительно впёрла в меня глаза впечатлённая докторша.
– Бывает, – уверенно рубанула я, поддавшись её состоянию. – Ещё как бывает!
Мы с Володькой пришли на выставку.
Внутри галереи слишком ярко, даже тревожно ярко освещённой большими круглыми люстрами, с вытянутыми бутонами электрических ламп, имитирующих свечи, волнующе пахло обрывками парфюмерных ароматов и живых цветов.
У раздевалки губастый мужик в лохматой шапке, в пальто со столь же лохматым воротником, похожий на медведя, расцарапывал свёрток из плотной суровой бумаги.
Губы у посетителя выставки шевелились. Маленькие глазки под лохмами шапки двигались. «Медведь» священнодействовал. Как будто раздвигал малинник, предвкушая увидеть внутри куста яркие сочные ягоды.
Наконец, из-под грубой серой брони явились на свет хрупкие белые лилии.
Мужик взволнованно облизнулся.
А я начала стаскивать с себя пуховик.
«Давай помогу», – предложил Володька, содрал с меня одежду и сдал её в галерейный гардероб молодящейся старушке со сгустками оранжевой помады в морщинистых губах.
В самом дальнем углу галереи скромно жалась тётенька.
Она была сильно не похожая на снующую туда-сюда богему с пузырящимся сквозь бокальное стекло шампанским в дорого окольцованных руках.
Тётечка эта не была похожа на художницу.
Её бардовая старомодная кофта с карманами, седеющие волосы, собранные в жидкую кичку на затылке, нерешительность – всё указывало на то, что женщина чувствует себя чужой на этом празднике жизни.
– Извините, кто автор этих картин? – тем не менее спросила я, указывая на несколько полотен, связанных одной темой. На каждом из них было небо.
– Я, – встрепенувшись, откликнулась тётушка с видом торговки неходовым товаром на рынке, к которой наконец-то обратился покупатель.
– Я всегда рисую только небо, – охотно заявила в интервью художница.
– Почему?
– Потому что на небе Ангелы живут.
– Ага… вот как?.. А что они там делают?
– Ну, я же говорю… Они там живут! Конечно, иногда они спускаются на землю… Но не часто… Кстати! У вас за спиной сейчас Ангелочек стоит.
– У меня???
– Да. Мальчик лет семи. …Сам светленький, а свитерок у него тёмненький… На груди пятнышко маленькое… розовое… Этот мальчик всегда будет хранить вас. Всю жизнь.
– Ну, что ж… всё может быть, всё может быть, – торопливо засовывая в сумку блокнот с записями, поспешила свернуть я беседу, опасно норовящую скатиться в бред. – Наша газета обязательно опубликует интервью с вами… Возможно, во вторник… Ловите.
«Мадам ку-ку…» – уже мысленно и глубоко разочарованно закончила я свою речь, потом зло окликнула Вовку, чтобы он прекратил-таки щёлкать фотоаппаратом.
В тот год, стремительно уходящий, я была на «мели».
Жильё моё, съёмная квартирка на окраине города, расположенная в двухэтажном жёлтом бараке, ничуть меня не радовала.