Елена Буревестник – Ты ушла, а я осталась (страница 2)

На двадцать пятой неделе беременности произошёл несчастный случай: я сильно упала на спину с высоты своего роста, поскользнулась. После этого у меня заболел живот, и постепенно начались схватки. Они были точно такие же по ощущениям, как и тогда, когда я рожала старшую дочь. Поздний вечер. Супруг вызвал скорую, и меня увезли в перинатальный центр. В приёмном покое в документах написали: «ложные схватки» и проводили в общую палату. Перед этим медсестра выдала мне препарат, который должен был остановить начало схваток, и расписала схему приема.

Когда меня принимали в приёмном покое, я помню, как девушку на двадцатой неделе беременности отправили в родовую. Я испугалась тогда, что мне скажут тоже самое. Это было ужасное сплетение чувств: горечь за девушку на двадцатой неделе беременности, страх за своего ребенка и облегчение от того, что меня отправили в общую палату.

Препарат помог, и схватки прекратились. Кроме того, мне назначили два гормона: уколы для раскрытия легких малышу (на случай, если все же начнутся роды) и гормон для сохранения беременности. Каждый день мне делали КТГ, а перед выпиской провели УЗИ. С Тасенькой было всё хорошо.

Все три дня, проведенные в перинатальном центре, я боялась преждевременных родов. Постепенно мое состояние нормализовалось, КТГ хорошее и УЗИ тоже. На четвертый день меня выписали, добавив, что по анализам у меня лёгкая анемия и инсулин 5.4, но, анализ брали при поступлении, поэтому данные не информативны.

Выписку я отнесла участковому врачу в женской консультации в этот же день, после чего врач сообщил мне, чтобы приходила по записи, как она и назначила. Подобные «ложные схватки» я испытала потом только в день родов.

Анемию мне поставили в перинатальном центре, когда я там лежала после падения. Врач акушер-гинеколог в женской консультации назначил препараты железа, добавив, что гемоглобин 110 не является поводом для беспокойства.

Также во время беременности я болела ковидом. Я не помню – произошло это до падения или после. Перенесла болезнь я дома, относительно легко. Акушер-гинеколог знал о моей перенесённой болезни, никакой поддерживающей терапии после болезни назначено не было.

Уровень инсулина натощак постоянно держался в диапазоне 5.1-5.4. Когда врач видел показатели, спрашивал, вы, наверное, сладкое ели? А я и правда иногда ела сладкое, а иногда нет. Глюкозотолерантный тест (ГТТ) в период с 24 по 28 неделю беременности мне не предложили. А я просто забыла об этом. Когда вспомнила, подумала о том, что врачу лучше знать – назначать этот тест или нет. Значит он мне не нужен.

Иногда, очень редко, после еды мне становилось плохо. Но я и подумать не могла, что это может быть признаком гестационного диабета. Это была моя ошибка – полное доверие врачебному процессу.

Я была беременна и просто жила, не ожидая ничего плохого. Сейчас думаю: почему была такой расслабленной, почему не вчитывалась в анализы? Как будто мой мозг в то время работал в замедленном режиме. Мне не хотелось, чтобы меня лишний раз беспокоили. Я не думала о смерти и готовилась к жизни. Я думала о том, как буду справляться с двумя детьми, как организовать переезд после родов. Готовила вещи для малышки и ждала родов.

К эндокринологу направления не было. Врач-терапевт, кажется, вообще не заметила мои анализы. На тридцать пятой неделе беременности мой акушер-гинеколог в женской консультации предложила проверить инсулин с пищевой нагрузкой, так как результаты были в диапазоне 5.1-5.4 с момента постановки на учёт: «Если конечно, вы хотите». А я тогда уже ничего не хотела, кроме долгожданного наступления родов. ПДР стоял у нас с Тасей на 29 февраля, високосный год.

Под конец третьего триместра я всё чаще чувствовала себя плохо. Я не могла объяснить словами своё состояние. В целом: слабость, упадок сил, нехватка воздуха, ощущение, что задыхаюсь. Когда я говорила врачу о слабости и что, чувствую себя не хорошо, то слышала в ответ: «вы же беременны, это нормально для беременных».

На приеме у акушера-гинеколога на тридцать шестой с половиной неделе я сказала, что малышка стала меньше шевелиться. Врач ответил: «Ребенок растёт, ему уже тесно, поэтому и движения могут уменьшаться». После приема меня отправили на КТГ. Специалист, проводивший обследование, сказал: «Скорее всего, ваш врач сейчас отправит пересдавать КТГ». На ленте увидела цифру – 7 баллов. Я отдала ленту с данными КТГ своему врачу, передала слова специалиста. Врач просмотрела ленту и спокойно сказала: «Всё в порядке. Можете идти». Следующий прием назначили на 19 февраля, через две недели.

Я, конечно, описала всё так, будто в моей потере виноват врач. Но это не так. Вина лежит и на мне. Это моя ответственность. Но как же я до сих пор злюсь на своего акушера-гинеколога. За его упущения, недосмотр, за его безразличие и равнодушие. Моё мнение, что если беременная женщина не разбирается в результатах анализов, КТГ, то это прямая трудовая обязанность врача. В рамках приёма – говорить обо всём, изучать анализы, в случае спорных ситуаций направлять на дообследование.

Я до сих пор помню, как со мной разговаривал терапевт, когда я была беременна Мирой. Ей было не всё равно. Она прочитала мне небольшую лекцию о последствиях анемии беременной для ребёнка в утробе. Я помню своего акушера-гинеколога, которая вела мою беременность с Мирой. Как она внимательно следила за моими анализами и вовремя назначала все необходимые обследования, строго по сроку. Не было гипердиагностики, но был полный контроль и погружение в мои анализы в рамках приёма. Всё делалось вовремя.

Глава 2. Роды. Потеря

День, который изменил всё

17 февраля, вечер. Помню, вдруг показалось, что дочка совсем затихла. Я потрогала живот: «Эй, малышка, ты как?». Она ответила лёгким касанием, и почувствовала её икоту. Я улыбнулась, успокоившись. Приём у врача был назначен на понедельник, 19 февраля.

18 февраля, в воскресенье, я не чувствовала обычных толчков. Но ощущала, как поднимается бугорок в верхней части живота. Так бывало и раньше, и я думала, что это она так двигается. Вечером начались лёгкие схватки. Я погладила живот и сказала: «Я жду тебя, моя доченька».

Легла спать, хотела накопить силы для родов. Схватки оставались слабыми. Фоном включила музыку, кошка рядом мурлыкала, и я уснула. Мне было хорошо. Будто пушистое облачко обволакивает меня и баюкает. Снился сон – я в пустом, чёрном пространстве, а напротив меня экран. Я вижу несколько людей, а они меня. Мы смотрим друг на друга. Я чувствую, что они волнуются за меня.

После трех часов ночи, схватки стали ощутимее. Я подождала еще немного и в пять утра начала собираться в роддом, где хотела рожать.

В приемном покое я была одна, поэтому меня быстро оформили. Акушерским стетоскопом проверили сердцебиение: всё в порядке. После осмотра на кресле меня проводили в родовую палату, начали подключать КТГ. Врач не смогла уловить сердцебиение. Списала на старый аппарат, пообещала привезти другой. И второй КТГ ничего не показал. Врач занервничала, позвала команду. В родовую привезли старый аппарат УЗИ, определили головное предлежание. Затем снова попытались найти сердцебиение КТГ – и он заработал. Показал 130-150 ударов в минуту.

В тот момент мне даже в голову не пришло, что с моей малышкой что-то не так, что она могла умереть. Верила, что проблема в аппаратуре.

Я в родах. Нестерпимо захотелось в туалет. Мне принесли судно, но я не смогла даже встать – начались потуги. Я готовилась к родам, изучала техники дыхания, которые так помогали мне в первый раз. Но сейчас ничего не работало. Я могла только «звучать» на схватке: глубокий вдох и низкий, грудной звук на выдохе.

Пришла команда врачей. Врач очень помогала, поддерживала. Все вокруг поддерживали. Потуга. Пробивается головка малышки. Врач видит цвет волос: «Рыженькая! Кто у вас в семье рыжий?». Еще две потуги – и родилась доченька. У меня Мира была рыженькой, потом волосы посветлели. И Тасенька тоже родилась рыжей. Красавица.

Мне положили её на живот. Смотрю, она не двигается. Безжизненная. Неонатолог забрала её к родильному столику и начала реанимировать. Я видела крохотные ручки, ножки. Мою доченьку. Но она не дышала. Через какое-то время неонатолог прекратила свои действия. Я вижу это и говорю: «Пожалуйста, не останавливайтесь! Спасите мою доченьку!». И неонатолог вновь начинает проводить реанимационные действия. Родовая деятельность завершается – послед, несколько швов из-за внешнего разрыва. Я ничего не чувствую. Смотрю только на дочь.

Неонатолог снова прекращает реанимацию: «Она умерла еще до родов, в глазах есть изменения». Моя дочь не смогла сделать первого вздоха. Её уносят, я кричу.

Такие прекрасные роды, врачи… и такой ужасный итог. Все были в шоке. Я видела, как врачам тяжело. Они приходят принимать жизнь, а приняли мёртвого ребенка и горе матери. Дальше всё как в тумане. Я рыдала в беспамятстве.

Спустя время пришла врач, принимавшая у меня роды, начала расспрашивать. Сказала, что изучила мою карту и у нее возникли вопросы: «У вас очень высокий Д-димер. Вы принимали препараты для разжижения крови? По анализам у вас гестационный сахарный диабет. Вы соблюдали диету, наблюдались у эндокринолога?». Вся эта информация была в моей обменной карте по результатам анализов.