Елена Буревестник – Ты ушла, а я осталась (страница 3)

Врач спросила, как дочь двигалась в последние дни. Я рассказала, что в день перед родами поднимался бугорок на животе, и я думала, что это дочь так двигается. Ведь и раньше во время беременности чувствовала такие же движения.

Она сказала, что это не моя вина. Что смерть может произойти мгновенно из-за тромба. Из-за высокого Д-димера у неё другого объяснения не было – скорее всего, смерть ребёнка произошла именно из-за этого, тромб, вероятно, попал в плаценту. Она спросила о первой беременности. Я рассказала о замершей первой беременности, и она предположила, что это может быть связано. И рекомендовала обследоваться после выписки, сдать анализы на АФС.

Анализ на Д-димер сильно напугал врачей. До самой выписки из больницы мне постоянно проверяли ноги на признаки тромбоза.

Итоги моих родов стали не только травматичными для меня, но и для команды врачей. Я им оказалась не безразлична. Спустя время узнала, что акушера-гинеколога, который вёл мою беременность, сняли с приёма беременных. Я не жаловалась, не писала никаких грозных писем. Произошедшее вышло на уровень диалога двух медицинских структур.

Последние объятия

Пришла главный врач родильного дома. Она села рядом, взяла меня за руку и спросила: «Хочешь посмотреть на дочку?».

– Да.

Мне принесли мою доченьку Таисию, завёрнутую в пелёнку, и положили рядом со мной. Я приоткрыла пелёнку, освободив руки и лицо. Смотрела на неё и впитывала каждый миллиметр того, какая она чудесная девочка. Красивые губы, носик и милые, маленькие пальчики. Это был ребёнок, которого я вынашивала для жизни. Но она умерла у меня в животе на 39-й неделе.

В последний раз гладила, обнимала мою девочку и не могла насмотреться на неё. Мне не верилось, что её больше нет. На мгновение захотела сфотографировать на память, но передумала. Зачем фотографировать мёртвых, это что-то противоестественное – так мне показалось. А спустя время пожалела о своём решении. Фотографию удалить легко, а не сделанного не вернёшь. Ведь я единственная из семьи, кто увидел её такой красивой, будто живой. Мой муж хотел бы увидеть её без изменений, которые несёт с собой смерть, но не успел. Мне очень жаль.

Принесли аппарат ЭКГ. Решили проверить нет ли нарушений со стороны моей сердечно-сосудистой системы. Как я понимаю это решили сделать из-за того, что КТГ во время родов фиксировал моё учащённое сердцебиение. Обнимала дочку и её забрали. Я что-то кричала. Смутно помню эти моменты.

Главного врача заменила перинатальный психолог и пробыла со мной до тех пор, пока меня не перевели в палату. Я благодарна, что меня смогли поддержать окружающие в такой тяжёлый момент. Отнеслись ко мне так, будто я их родной человек.

В роддоме без тебя

Дни в роддоме слились у меня в голове в одну серую пелену. Я много плакала. Первый день был особенно тяжёл. Я помню, как меня везли на каталке не в послеродовую, к уже свершившимся мамам, а в гинекологическое отделение. Мне предоставили отдельную палату, за это я особенно благодарна. И за другое отделение – тоже. Моя палата была рядом с холлом, где пациентки могли посидеть на диванчиках и отдохнуть, но во время моего пребывания холл пустовал.

Я старалась плакать тихо, но иногда я не сдерживалась и рыдала, выла. Было ощущение, как будто я животное, у которого отняли всё, что у него было. Персонал роддома был ко мне добр, внимателен. Перинатальный психолог приходила ко мне раз в день. Она говорила со мной и выслушивала, оказывая мне большую поддержку.

Первые дни в роддоме были наполнены ужасающей пустотой. Моё тело родило ребёнка, но его нет. Я не могла совладать со своими чувствами. Меня разрывало чувство, что я должна бежать, искать своего ребёнка, прижать его к груди, обнять.

И эту внутреннюю пустоту невозможно передать словами. Это было невыносимо. Мне казалось, что всё это не по-настоящему. Будто где-то есть другая Лена, у которой всё хорошо, у которой родился живой и здоровый ребенок. И вот сейчас я нахожусь просто не в той реальности. Как будто всё это – сон.

Были моменты, когда я думала: если мой ребёнок умер, то дайте мне другого. Ни завтра, ни послезавтра, ни через год, ни через два, а вот прямо в эту секунду, в этот момент! Я его так же напитаю любовью, я его так же взращу. Отдайте мне малыша, который никому не нужен… Он мне нужен. Моё тело кричало о том, что что-то идёт не так. Грудь набухла, внутри волна любви, а снаружи пусто и руки пусты. Всё это было так неправильно и горько. Это нерациональное желание прошло практически сразу, когда завершилась лактация, благодаря действию таблеток, её останавливающих.

Я поддерживала своё пребывание в родильном доме музыкой. В наушниках фоном часто играла мелодия без слов. Иногда я смотрела видео – православные, духовные, посвященные вопросу «почему уходят, умирают дети». Ответ я не находила, но меня это успокаивало. Это был мой способ не сойти с ума. И музыка мне помогала спать, без неё я не засыпала. Таким образом я могла поспать ночью хотя бы три-четыре часа.

Меня поддерживали мои подруги. Если что-то мне было нужно, они мне это привозили. Их поддержка тогда не дала мне утонуть в собственном горе.

Мой муж был на момент родов в другом городе. О смерти Таисии я сообщила почти сразу после родов. Ко мне он выехал в тот же день. Когда он пришёл ко мне, то был очень зол. Он испытывал большую злость: «Почему так произошло?». Я не понимала, на кого эта злость была направлена. На открытый диалог он не шёл, и я впервые почувствовала вину за смерть дочери.

Супруг хотел пойти к врачам на разборки с этим внутренним комком злости и агрессии. Но я его остановила. Почему? Не знаю. Сейчас понимаю, что это было его проживание горя и не надо было его останавливать.

Мне предстояло испытать в роддоме неприятное событие: получение справки о смерти. Дети, погибшие во время родов или в утробе матери, не получают свидетельства о рождении. Они получают только справку о смерти. Как будто они и не жили. Есть только справка. В ней даже нельзя указать имя ребенка.

Я получила справку на третий день после родов. Я прошла через весь роддом. Пустая и скрюченная от горя. Я проследовала мимо послеродового отделения, где увидела мам с младенцами. Тепло и горько.

В роддоме я пробыла пять дней. Мне ставили антибиотики из-за изменений в крови, возможно, чтобы избежать сепсиса. Также мне прописали уколы специального препарата на шесть недель для разжижения крови и таблетки для подавления лактации. Ноги проверяли каждый день на наличие тромбов и сказали приобрести компрессионные чулки.

И вот настал день выписки. Я собрала свои вещи. Выходила я из гинекологического отделения. Мне было горько от того, что я выхожу с пустыми руками. Я заходила в роддом с животом, а выхожу – без живота и без ребенка.

После выписки из роддома я специально съездила к флебологу, проконсультировалась и сделала УЗИ вен ног. Компрессионные чулки тогда он отменил, а уколы я продолжила делать.

Таисию отправили на вскрытие вместе с плацентой для выяснения причин. Позже я получила протокол вскрытия и выписку из него. Причина смерти – асфиксия. Слова «тромб» в протоколе и выписке не было.

Глава 3. Первые 40 дней

Прощание с ангелом. Похороны

Я вернулась домой. Дома меня ждала старшая дочка, которая нуждалась в маме. К тому моменту Мире исполнилось три года и один месяц. Ещё совсем малышка. Я занималась дочкой, старалась быть участливой и вовлеченной в общение с ней.

Организацией похорон занимался мой муж вместе с моей мамой. Я, ещё находясь в роддоме, нашла в интернете ритуального агента. Она помогла с получением участка на кладбище, с приобретением всех необходимых атрибутов и организовала весь процесс похорон. А моя мама тем временем организовала поминки. По сути, я ничего не сделала. Только нашла агента, а всё остальное муж с моей мамой сделали сами.

Единственное, о чём я позаботилась, – это как будет одета наша с супругом малышка. Помню, я думала, что не успею подготовить: нужно было уже отвозить вещи в морг. Моя мама не нашла вещи, о которых я ей говорила по телефону. Но я успела: в день выписки перед отъездом супруга в морг, всё нашла и подготовила.

Мне было важно, чтобы дочь была в красивом наряде, который купили ей с любовью и теплотой. Комбинезончик, чепчик, пелёночка – как на выписку. Даже задумалась об одеялке, но осознала, что ей больше никогда не будет холодно.

И вот наступил день похорон. На похороны пришли родители, мои подруги и родственницы. Старшая дочка осталась с мужем моей двоюродной сестры.

Зал прощания. Я думала, что там, увидев свою дочку, просто разрыдаюсь. Я зашла и посмотрела на свою Тасеньку, на своего младенца… И это как будто была не она, так сильно изменилась за прошедшие шесть дней. Это было страшно и горько. Мой голос застрял в горле. Я не смогла заплакать и смотрела на себя будто бы со стороны. Мой муж плакал за нас обоих, а я стояла рядом.

Зал прощания был в нашем распоряжении целый час. В какой-то момент я почувствовала, что мне уже всё хочется закончить. Всё это. Я подошла к гробу и прикрыла лицо дочери пелёнкой. Я смотрела на окружающих меня людей и видела только шок на их лицах. Мне так отчаянно в эти мгновения захотелось, чтобы они увидели Тасеньку такой, какой её видела я, без изменений. Зачем всё это? Почему это похороны, а не радостная выписка из роддома?