Елена Булганова – Пионеры не умирают (страница 3)
– А я вот боюсь, Наташ, ужасно боюсь!
– Слышь, а еще, когда корпуса строили, такая история была… – зловещим голосом и с поистине иезуитским наслаждением снова завела круглолицая.
Но ее перебил громкий звонкий голос:
– Ребята! Посмотрите все сюда, пожалуйста! Чья это сумка? Кто ее забыл на переднем сиденье?
Осипова глянула. Возле кабины водителя стояла девушка лет девятнадцати, такая милая, что Рите захотелось прижать ладони к щекам и сказать «ах!». Вздернутый точеный носик, ласковые глаза, улыбчивый рот, уголки которого были приподняты даже сейчас, пока девушка озадаченно обводила взглядом ряды сидящих. Очень светлые волосы спадали подвитыми внутрь локонами, совсем как у певицы Мирей Матье. А тоненькие, словно нарисованные темным карандашом брови разлетались двумя высокими дугами и то и дело исчезали под густой челкой. На девушке было простое белое платье с короткими рукавчиками, к груди был приколот комсомольский значок. Матерчатый пояс подчеркивал необыкновенно тонкую талию. Вся девушка была как хрустальная, до блеска вымытая рюмочка. Или ожившая под дождем молодая березка. Рита обожала придумывать такие сравнения для людей, которые ее чем-то впечатлили. Решила, что рюмочка все же лучше, не так избито. Она завороженно наблюдала, как девушка ловко балансирует с переполненной сумкой, и сердце ее билось все чаще. «А вдруг это наша вожатая? Вот было бы счастье!»
– Ну ребята, почему вы молчите?! – взмолилась девушка, подняла на уровень груди холщовую квадратную сумку с раздутыми боками и едва удержала равновесие. – Хозяин сумки, отзовись! Она не подписана почему-то.
И пошла вдоль прохода, как будто кто-то мог эту сумку, больше похожую на подушку с ручками, не разглядеть даже с заднего сиденья. Когда она проходила мимо Риты, ее ноздри раздулись от бесподобного аромата свежайшей выпечки. Еще мгновение назад она поклялась бы, что сыта, но сейчас ее горло само собой совершило глотательное движение.
– Сумку тетенька одна нам оставила! – выкрикнула позади Риты круглолицая девчонка, которая рассказывала страшную историю про кости. – Это на всех. Сказала: «Кушайте, деточки, на здоровье, пока едете до этого вашего лагеря!»
Рита сразу поняла, что девчонка нагло врет, и возмутилась (про себя, конечно). А вот вожатая почему-то поверила, заулыбалась и воскликнула громко, на весь автобус:
– Какая добрая женщина, верно, ребята? Оставила нам угощение! Сейчас мы его честно поделим на всех!
И принялась раздавать направо и налево коржики, ватрушки, трубочки с кремом, оладьи, сырники, куски шарлотки и блинчики с творогом. Немедленно начался веселый обмен с просьбами «попробовать кусочек» и «оставить половинку».
Только высокий полный мальчик с шапкой рыже-каштановых волос, сидящий через проход от Риты тоже в одиночестве, зажмурил глаза и уронил на грудь голову, сделав вид, что спит, когда вожатая подошла к нему. Рука крепко сжимала край сиденья, чем выдавала его нешуточное смятение. «Наверное, боится насмешек, – посочувствовала ему Осипова, утопая зубами в упоительной мякоти рогалика с начинкой из шоколада и орехов. – Над толстыми вечно смеются, стоит им поднести ко рту хотя бы крошку. А что же им теперь, от голода помирать, что ли?» Рита всегда болезненно реагировала на несправедливости жизни, но не с кем ей было своими переживаниями поделиться.
Глава 2. Могила в лесу
Осипова влезла в пионерскую форму, повязала перед зеркалом тщательно выглаженный с вечера галстук и натянула белые колготки – страшный дефицит, мама велела беречь их как зеницу ока. Сверху накинула свой старый темно-синий осенний плащ, уже ставший тесным и теперь отрабатывающий последний срок перед отправкой на помойку. Конечно, к костру было бы удобнее одеться как-нибудь иначе, но раз Боря сказал, что нужно по-парадному… Боря всегда все знает.
Кто-то оглушительно громко постучал в дверь между комнатами девочек и мальчиков, а потом почти сразу открыл ее. Взвизгнула парочка еще полуголых копуш, а Рита поморщилась, увидев на пороге их вожатого, Игоря Андреевича.
Вожатый ей категорически не нравился, с первого же дня в лагере внушал необъяснимую антипатию. Некоторые девчонки считали Игоря очень симпатичным, ходили слухи, что вожатые и даже воспиталки все поголовно от него без ума. А вот пионеры первого отряда своего вожатого не жаловали. Боря Шварц при появлении Игоря всякий раз кривил лицо и прикрывал ладонью нос, хотя Игорь ничего плохого ему никогда не делал. А пахло от вожатого свежевыглаженной одеждой, шампунем «Лесной» и мылом «Апельсин».
– Готовы? Все надели форму и галстуки? – отрывисто спросил Игорь, прищурив глаза так, словно плохо видит, хотя зрение у него было как у орла, ребята давно в этом убедились. – Так, встаем в ряд, я проверю!
– А где наша Света? – робко пропищала Танечка Логинова из-за спин других девочек.
– Не Света, а Светлана Васильевна, – немедленно срезал ее Игорь. – У Светланы Васильевны сейчас другие дела. Строимся, строимся, я жду!
Насупившись, сложив руки за спиной и тяжело ступая в начищенных до зеркального блеска ботинках, он пошел вдоль ряда притихших девочек. Напротив каждой замирал и придирчиво оглядывал с головы до ног своими острыми темными глазами. Кому-то он велел сменить босоножки на туфли или, на худой конец, кеды, Наташу Мекалеву отослал в гардеробную отпаривать галстук, кудрявую Лену Рыжкову отругал за ужасную прическу, она тут же начала горько всхлипывать и раздирать пальцами свои кудряшки. А после распорядился немедленно выйти из корпуса и построиться у главного входа. Через спальню мальчиков выйти не разрешил. Наверняка из вредности – там, судя по тишине, уже никого не было.
Парни первого отряда в полном составе толпились на плиточной дорожке перед корпусом. Игорь приказал всем построиться так, как они обычно ходили на линейку или в столовую.
Но повел не на площадь для проведения линейки, а к большому кострищу, устроенному между главным корпусом и баскетбольной площадкой. Оно было обложено по кругу крупными овальными булыжниками, еще не успевшими полностью почернеть. Вокруг кострища квадратом в несколько рядов были уложены стволы корабельных сосен – очищенные от коры, медовые, пахучие.
Рита села, протянула руки к костру и втянула носом волнующий запах горящего дерева. И порадовалась тому, что сегодня прохладное утро, сидеть у огня – самое то. А потом прижала к груди кулачки, зажмурилась и загадала: пусть в этом огне сгорит все дурное и постыдное, что случилось с ней в лагере!
И тут же ощутила сильный толчок под локоть, ойкнула и распахнула глаза. Оглянувшись, обнаружила у себя за спиной желтую макушку Мекалевой – та, согнувшись в три погибели, пряталась от цепких глаз вожатого. Красный галстук Мека сняла и теперь пыталась разгладить измятый материал прямо у себя на животе. Поймав Ритин взгляд, она прошипела сквозь зубы:
– Так я и останусь одна в корпусе, ждите! Чтобы со страху окочуриться, что ли?
Осипова понимающе кивнула и со вздохом покосилась на собственный галстук. Он, выглаженный с вечера и провисевший всю ночь поверх полотенца на спинке кровати, выглядел теперь ничуть не лучше Наташкиного. От туманной влаги ткань пошла пузырями, а кончики завились в спирали и стали похожи на новогодние игрушки-сосульки.
Все отряды, за исключением малышей-октябрят, уже расселись вокруг костра. Рита радостно заерзала на бревне, заметив вожатую, обожаемую первым отрядом Светочку-Светлану (по отчеству они никогда ее между собой не называли). В своем неизменном белом платье и красном галстуке с задорно торчащими уголками она сновала вокруг костра, морщилась, смешно отфыркивалась от дыма и ловко расставляла на принесенных из игротеки раскладных столиках подносы с бутербродами и чаем.
Принесли их воспитательницы отрядов из брезентовой комнатки, разбитой в стороне от костра, под высоченной сосной – одним из немногих деревьев, уцелевших на территории лагеря при строительстве. Наверное, его пощадили за возраст и величественную, хоть и дряхлую красоту. Рита вдруг подумала, как же грустно сосне взирать с высоты на остовы своих бывших подружек, и от этой фантазии тут же защипало в носу.
На отдельном бревне в первом ряду сидели старшая пионервожатая, тренер и даже сам начальник лагеря – молчаливый, еще довольно молодой мужчина в круглых очках с толстыми линзами, неестественно увеличивающими его бледные водянистые глаза. Его голова, наполовину лысая, наполовину тщательно выбритая, напоминала мишень в тире – настолько четкой была граница между блестящей желтоватой кожей и темной щетиной. Звали его Сергей Сергеевич, но в лагере он сразу получил прозвище Самурай. Почему, никто толком не мог ответить, но в его манере держаться было что-то от древнего воина: неподвижная осанка, привычка подолгу не моргать, резкие стремительные движения. Говорили, что он преподает биологию в одной из школ их городка и что ученики его до смерти боятся. Но в лагере Самурай был почти невидимкой, все вопросы решал в своем кабинете. Вблизи Рита видела его только в те моменты, когда в лагере случалось «происшествие», очередной «кошмарик». Тогда начальник лагеря преображался, из тени превращался в хищника. Это по его приказу проходили повальные шмоны и даже личные досмотры. Некоторые ребята после беседы в кабинете начальника лагеря возвращались в свои корпуса слегка позеленевшие и очень молчаливые.