Елена Булганова – Пионеры не умирают (страница 4)
На самом краешке бревна, будто случайный наблюдатель, скромно примостился лагерный сторож Иван Петрович. Спину он держал очень ровно, широкие плечи были разведены, ладони – зажаты между коленями. Порыжевшая от времени штормовка была застегнута под горлом. Полностью седые, но очень густые волосы сторож, как всегда, аккуратно зачесал назад, и они лежали неподвижно, хотя над поляной разгуливал легкий утренний ветерок, гоняя остатки тумана. А вот брови у него были широкие и темные, как у молодого, и это выглядело странно, сбивало с толку. Пожилой сторож с первого взгляда очень понравился Рите, он напомнил ей дедушку, маминого папу, уже умершего. Но после того, что случилось с ней в первую же ночь в лагере, она чувствовала себя в его присутствии неуютно, при каждой случайной встрече возвращались стыд и недовольство собой. Вот и сейчас девочка поспешила отвернуться.
Вначале была торжественная часть. Вожатая из второго отряда (низкорослая и курносая, совсем не чета их Светлане), вскинув голову и сцепив руки за спиной, проникновенно рассказывала о том, как 22 июня 39 лет назад на советскую землю вторгся подлый враг и на рассвете посыпались бомбы на головы мирно спящих людей. Рита слушала внимательно, привычно примеряла ситуацию на себя. Страшно умереть от разрыва снаряда, даже не поняв, что происходит, но все же лучше, чем лицом к лицу столкнуться с безжалостным врагом, испытать, возможно, ужасные мучения. Она бы не выдержала. Но что, если бы от ее молчания зависели жизни товарищей? Пришлось бы терпеть, куда денешься. А если бы на ее глазах пытали маму? Нет, о таком и думать нельзя, невозможно! Рита была рада, что до замученных фрицами пионеров-героев рассказ вожатой не дошел, ограничился подвигом защитников Брестской крепости.
Потом выступал начальник лагеря. Он долго разгибался, откашливался, тяжело ворочал плечами. Пронзительные глаза за запотевшими очками так и бегали по рядам, заставляя пионеров опускать головы и съеживаться.
– Ребята, сегодня день скорби, – начал он очень просто. – И напоминание всем нам, что такое однажды может повториться. Мы все должны быть готовы к этому. Вы готовы?
– Всегда готовы! – бодро отрапортовали по инерции несколько голосов, кто-то даже руку в салюте взметнул.
Но сегодня активисты попали впросак. Начальник скривил тонкие синеватые губы так, словно раскусил нечто тухлое, и покачал головой.
– Нет, друзья мои, вы не готовы. Вы
– Ого, Самурай даже в торжественной речи сумел проехаться по нашим реалиям! – шепнул Рите на ухо Боря Шварц.
Она совсем не удивилась, что он оказался рядом, – привыкла уже.
Рита повертела головой, выискивая среди ребят Димку, не увидела, и сердце от страха задергалось в горле. Неужели и его Игорь оставил что-то доделывать в корпусе? А ведь там опасно, в любой момент может повториться то жуткое, необъяснимое – в общем, «происшествие».
– Все в порядке, – негромко сказал Шварц, глядя в этот момент совсем в другую сторону. – Васильев в комнатке.
Рита выдохнула, расслабилась. Скоро конец смены, все тревоги и страхи останутся позади и постепенно забудутся. В конце концов, из этой смены она вынесла очень важные для себя уроки, нашла друзей, с которыми очень надеется не потеряться в городе. А все остальное – ерунда, чей-то жестокий и необъяснимый розыгрыш.
Потом их вожатая Светочка читала стихи о войне собственного сочинения и была в этот миг такой звонкой, чистой и убедительной, что Рите не пришло в голову вслушиваться в текст, достаточно было, приоткрыв рот, любоваться девушкой. Осталась в голове только одна фраза: «Один упал, а он, быть может, гений, но этого уже не доказать…»
Не успела Осипова обдумать эти тревожные слова, как из комнатки вышел Димка Васильев с гитарой в руках, встал чуть поодаль от костра, решительно вскинул голову и запел:
– Здесь птицы не поют, деревья не растут, и только мы плечом к плечу врастаем в землю тут…
В этот момент Риту привычно затопила та радость, от которой хочется раскинуть руки, поднять голову и закричать в небеса, ощущая необыкновенную полноту и ясность жизни. Так всегда бывало, когда Димка пел. Вдруг приходило осознание, что жизнь – это здесь и сейчас, пока звучит его высокий чистый голос, а она смотрит и понимает, что любит его, и важнее этого чувства ничего в мире нет. Любовь спасает от сомнений и страхов, дает силы выдержать любые испытания.
Потом Васильев пел еще «Темную ночь» и «Стоит над горою Алеша». Пробрало даже педсостав, несколько воспиталок вовсю хлюпали носами. Допев, Димка тут же ушел в комнатку. Оставил там свою гитару, вернулся и сел рядом с другим отрядом на свободный край ствола, сгорбился и вцепился руками в колени. Его потряхивало от пережитого волнения. Рите ужасно захотелось подойти, тронуть его за плечо, сказать, что выступил он, как всегда, отлично. И почему только ему не разрешили спеть больше песен? Ведь выложенная в золу картошка все равно пока не готова…
Кто-то потянул ее за рукав. Осипова обернулась, растерянно и чуточку сердито глянула на Борьку Шварца.
– Ну что еще?
– Тихо! – прошипел Борис. – Ты почти встала на ноги. Сядь и слушай, а то попадет.
Рита шлепнулась обратно на бревно и поморгала, заставляя себя вернуться в реальность.
Теперь возле костра стоял сторож Иван Петрович. Но в каком виде! Он скинул привычную всем брезентовую штормовку и остался в темно-сером костюме, ловко сидящем на его поджарой, совсем не стариковской фигуре. По груди застегнутого пиджака рядами шли ордена – много, не сосчитать. От такого преображения Рита широко распахнула рот и не сразу догадалась захлопнуть его.
Иван Петрович стоял неподвижно и смотрел поверх голов туда, где колыхались за забором лагеря могучие кроны корабельных сосен. Вышла Светлана, встала рядом с ним и объявила дрожащим от волнения голосом:
– Ребята, вы все хорошо знаете сторожа нашего лагеря Ивана Петровича Северцева. Но пока не знаете самого главного. В годы Великой Отечественной войны Иван Петрович воевал в этих местах, гнал поганых фашистов, осуществлял связь с партизанскими отрядами, которые действовали в окрестных лесах. Сейчас он сам об этом расскажет.
Она тут же вернулась на бревно, обняла руками коленки и слегка приоткрыла рот в ожидании необыкновенного рассказа. Но Иван Петрович молчал. Он словно и не заметил, что его уже объявили и теперь все у костра не сводят с него глаз.
Как раз в этот момент далеко в чаще закуковала кукушка, и он как будто решил узнать, сколько лет она ему предскажет еще пожить. Рита видела, что Светочка заволновалась, оперлась ладонями о ствол, как будто собираясь вскочить и прийти на помощь незадачливому оратору, но тут сторож встрепенулся, вскинул голову, глубоко вдохнул и заговорил глуховатым, но сильным и выразительным голосом. Рита и раньше удивлялась, как четко он артикулирует каждое слово, не позволяет себе глотать звуки, как делают все вокруг. Жаль, что видеть сторожа ей обычно доводилось в неприятных или тревожных ситуациях.
– Я так часто рассказывал эту историю… – негромко начал он, едва умолкла птица в лесу. – В школах на уроках мужества, на партсобраниях, просто своим товарищам. И в какой-то момент мне начало казаться, что я пересказываю впечатливший меня сюжет из книги, на самом деле ничего этого не было. И мне очень хочется верить, что этого не было. Что мой друг Павел Афанасенко сейчас жив, он такой же старик, как и я, окружен семьей, внуками, присылает мне открытки на праздники и в каждой зазывает в гости погреть косточки у теплого моря. Но, увы, это не так… В конце июня сорок третьего мы с Пашей находились в партизанском отряде с целью координации действий со штабом армии. Командир отряда вызвал нас двоих, спросил, знаем ли мы эти леса. Павел приуныл – он-то был из Одессы, а у меня родня жила здесь, в деревушке рядом с нашим лагерем. Я выступил вперед и сказал: «Разрешите доложить, товарищ командир! Эти леса знать невозможно. Здесь и болота есть, и трясина, в которой на раз пропадешь, и овраги, в которых шею сломишь. Хорошо знаю только район Очков, облазал там все мальчишкой». А Очками, ребята, называли два круглых озера, соединенных между собой необычайно длинным оврагом. Одно озеро вы отлично знаете, оно находится на территории лагеря и сейчас зовется Пионерское. А есть второе, близнец его, в самой чаще леса. В овраге том всегда раньше прочих мест появлялись ягоды и грибы, но многие местные боялись туда соваться, считали его дурным местом, ловушкой, люди там пропадали…
Тут коротко и сухо кашлянул Игорь, словно напоминая выступающему, что его пригласили рассказать вовсе не об особенностях местного ландшафта и тем более не о местных мифах. Иван Петрович намек поймал на лету и сконфуженно улыбнулся.
– Прошу прощения, отвлекся на воспоминания юности. Так вот, командир что-то обдумал, походил туда-сюда, потом начал излагать нам задание. Сказал, что через пару дней планируется разгром фашистского аэродрома, который фрицы построили возле одного из озер, но вот поступают от местных жителей сведения, будто аэродром там – скорее прикрытие и защита чего-то гораздо более важного для нацистов. Будто в корпусах бывшего детского дома они устроили глубоко засекреченную базу. Но ладно бы так, накрыть их всех с воздуха – и дело с концом. Беда в том, что из-за неразберихи с документами до сих пор было неясно, успели ли вывезти оттуда детский дом, а если успели, то полностью или частично. А еще ходил слушок, что свозили туда из лагерей наших пленных, да и местных жителей хватали для научных экспериментов, в одном из корпусов держали. В таком случае поливать территорию огнем нельзя, нужно сперва попытаться выручить наших людей. Но ведь и сами фашисты могли распускать слухи о тайной тюрьме в целях дополнительной защиты, верно? Вот нам с Павлом и предстояло выяснить, есть на деле такая тюрьма или нет. Через час были готовы. Сдали все документы, переоделись в штатское, оставили себе только пистолеты и гранаты на крайний случай. К ближайшей деревне нас подбросили на подводе, а там мы дошли уже пешком – дорог в нашем лесу нет. Пробирались больше суток, ночевали в овраге, блуждали. Карты точной не было, а лес этот – великий обманщик. Наконец на рассвете вышли к одному из озер, увидели огороженную территорию, перебрались через ограду так, чтобы проволоку не потревожить – нашли близко стоящие деревья и перелезли с одного на другое. Там обнаружили трехэтажные корпуса по обе стороны от спортивной площадки. Правый выглядел обжитым, чистеньким, в окнах трепыхались белые занавесочки. На стене прямо на свежей штукатурке был выведен двухметровый рисунок: рогатое дерево, на гладком стволе рога как у горного барана, завитушками. Ребятишки, вы никогда такое изображение тут не встречали?