Елена Бауэр – Три солнца. Сага о Елисеевых. Книга II. Дети (страница 43)

– Давайте спать. Сегодня, наверное, снова не уедем, – решил после ужина Сергей.

Все измученное семейство уснуло. Вдруг Серж почувствовал, что его тормошат за плечо.

– Просыпайтесь, – шептал финн: – Где Ваши вещи? Нужно идти сейчас!

Сергей разбудил Веру. Стали собирать полусонных детей, которые совершенно не могли понять, что происходит.

– Пойдем к берегу тропинкой позади домов. Главное, чтобы дети не пищали, – строго наказал финн, к которому присоединились еще три человека: – это контрабандисты. Они вас повезут.

Вера взяла растерянного Никиту за руку, а Сергей нес Вадима. Шли долго, но, наконец, спустились к морю. Перед ними в камышах стояла лодка. Около лодки скучали в ожидании контрабандисты. Неподалеку скучал красноармеец.

Предали! – решил Сергей. Но в тот же миг один из здоровенных контрабандистов поднял его в воздух и поставил в лодку. Через секунду рядом с ним оказалась Вера и второй сын.

– Не хочу в лодку! – захныкал Никита, но Сергей тут же закрыл ему рот ладонью.

Поплыли. Контрабандисты усиленно гребли. Невольно Сергею пришло сравнение с рабами на галерах. Лодка вынырнула из камышей, но не удалялась от них, скользила вдоль берега.

Елисеевы сидели на дне лодки. Вера взяла на руки спящего Вадима, укрыла его своим пальто. Никита примостился на маленьком чемоданчике возле отца. Один из контрабандистов накрыл его своим теплым пальто. Их лица обдувал ветер. Ветер долгожданной свободы и перемен. Вдали видны были кронштадтские форты в огоньках, которые таинственным образом все время оставались на том же расстоянии.

Над горизонтом появилась зеленая полоска. Она зашевелилась и побежала змейкой выше по небу. За ней следом затанцевали красные, лиловые, белые полосы. Стало светло. Беспечное северное сияние решило поднять дух путешественникам. Контрабандисты, молча переглянувшись, еще больше налегли на весла.

– Какое чудное северное сияние! – заметила Вера тихонько.

– Пусть это будет нам хорошим знаком! – прошептал ей в ответ Серж.

Загорелся прожектор одного из фортов. Луч электрического света быстро заметался по небу, осветил Ораниенбаумский берег и задел лодку. Была надежда, что на суденышко не обратили внимание, потому что свет прожектора добежал до Петергофа, но потом все же медленнее пошел назад. Высветив лодку еще раз, луч остановился, словно гипнотизируя ярким светом. Нервно, будто плюясь и ругаясь, затрещал пулемет.

IX

Пулемет истерически выплевывал очередь за очередью.

– Ничего, они плохо стреляют, – прошептал один из контрабандистов и подмигнул Сергею.

Устав от собственной трескотни, пулемет замолк.

Лодка уже заметно отдалилась от фортов. Ветер стал сильнее. Гребцы, наконец, смогли поднять старый заштопанный парус, но продолжали работать веслами.

Вышли в открытое море. Справа стал виден Толбухин маяк. Рассвело.

– Теперь мы в финских водах, – засмеялся самый «разговорчивый» контрабандист: – Скажите «прощайте» большевикам. Мы днем не можем пристать к Финляндии, потому что нас арестуют. Высадим вас, когда стемнеет. День проведем в море.

Убрали парус, сняли мачту и уселись на дно лодки вместе с Елисеевыми. Небольшие волны покачивали лодку. Веру и Никиту укачало, они легли. Младший сын, опьяненный морским воздухом, дремал. Солнце стояло уже высоко и пригревало. Всем хотелось есть. В горле пересохло. Финны дали пассажирам по сухой корке черного хлеба, что немного помогло снять острый приступ голода.

В полдень с Красной Горки поднялся большой привязной шар. Контрабандисты занервничали. Велели всем лечь на дно лодки и накрылись парусом. Так беглецы пролежали часа два. Наконец, шар спустился.

Когда стемнело, контрабандисты снова подняли паруса. Лодка с легким креном помчались к каменистому берегу.

– Вылезайте, – скомандовали финны и быстро высадили Елисеевых, как только суденышко уперлось носом в дно.

– Мы в Финляндии? – неуверенно спросила Вера, когда контрабандисты уехали, оглядываясь на сосновый лес кругом.

– Судя по пейзажу, да. Нужно идти, что ж тут стоять, – сказал Сергей и взвалил на себя все вещи.

Шли по лесу больше часа, останавливаясь для передышки каждые тридцать шагов. В конце концов, вышли к хорошему шоссе, вдоль которого тянулся длинный белый забор.

– Вера, посиди с детьми на чемоданах, а я поищу, нет ли жилья здесь, – предложил Серж. Необходимо было найти ночлег.

Он перелез через забор и нашел пустую дачу. Но затем заметил другую, в которой светился огонек. Через стеклянную дверь балкона Сергей увидел уютную комнату, в которой у стола сидели трое хорошо одетых человека, две женщины и пожилой мужчина. Дачники мирно играли в карты, на столе пыхтел самовар, рядом с которым лежал белый хлеб и фрукты. Картинка из прошлого. У Сергея защемило сердце. Он тихонько постучал в стекло. Люди вздрогнули и мужчина, сказав что-то дамам, подошел к балконной двери.

– Кто там? – спросил он.

– Из Петербурга бежавший, можно к вам? – сумбурно пытался объясниться Серж.

– Конечно, войдите, это вы из Петербурга? – расспрашивал господин, осматривая гостя с головы до пят.

Сергей сходил за женой и сыновьями. Увидев фрукты и белый хлеб, дети затряслись от радости. Такими лакомствами их давно не баловали.

Дачники оказались петербургскими поляками. Муж одной из дам был польским министром продовольствия. Они радушно встретили Елисеевых, накормили и уложили в постели, покрытые чистыми простынями. Путешественники заснули, как убитые.

На следующее утро Елисеевы узнали, что высадились в пяти верстах от маяка Сэйвиста и что теперь новоиспеченным эмигрантам нужно было ехать в карантин Териоки. Сергей не мог избавиться от странного ощущения: чужбина стала близкой, а Родина – далекой.

X

С момента эвакуации Гули красной армией, Вера и Петя продолжали наблюдать чехарду политических и военных сил в Киеве. Отход деникинцев под натиском красной армии, захват и оккупация города поляками с Петлюрой, последующее бегство польских войск, которым в тыл влетела конница Буденного, что едва не стоило панам потери Варшавы и свержения Пилсудского, и, наконец, окончательное воцарение в древней столице Руси большевистского строя.

На сей раз власть рабочих и крестьян явилась без громких залихватских лозунгов. Пожар мировой революции уже не так манил большевиков. На фоне разрухи рутинные вопросы выходили на первое место. Необходимо было, по крайней мере, накормить голодный город.

Власть Советов жутко раздражал огрызающийся в Крыму Врангель, которому Деникин, в конце концов, передал полномочия командования армией Юга России, но как красные командиры ни старались, взять полуостров пока не выходило. В любом случае, было уже очевидно, что сопротивление Врангеля – это последняя агония белого движения.

С приходом красных Вера стала получать весточки от Гули. Он писал, что работает хирургом в военном лагере под Екатеринодаром, который пролетарии, питающие слабость ко всему красному, переименовали в Краснодар. Рассказывал о довольно гуманном отношении большевиков к сдавшимся в плен казакам армии генерала Морозова. Из-за бесконечных и безграничных зверств комиссаров верилось в это с трудом, однако безоговорочное доверие Гуле заставляло принимать его слова как факт. Вообще, в его тоне зазвучали теплые нотки в отношении Советской России. Если раньше он лишь пытался объяснить логику поведения новой власти, теперь он старался судить объективно и замечал не только крайнюю жестокость, но и попытки измениться к лучшему. В конце концов, в страшной гражданской бойне не было безгрешной стороны. У всех руки были в крови. Вскоре врач и вовсе велел семье ехать в Петроград, поскольку сам собирался туда перебраться при первой же возможности. Гуля не был участником гражданского конфликта, он лишь спасал людей, каким бы цветом они себя ни помазали – и красных, и белых, поэтому ни к нему, ни к его родным у Советской власти не должно было быть претензий.

Пете ничего не оставалось, как присоединиться к семье брата. Он поклялся Гуле оберегать его жену и дочь, поэтому обязан был заботиться о вверенных ему женщинах, пока старший брат не воссоединится с ними. Да и какая разница, где быть под большевиками – в Питере или в таком же красном Киеве? К счастью, молодость позволяла Петру принимать все сюрпризы судьбы, даже самые неприятные, легко, без надрыва. Молодой человек мог адаптироваться к любому строю и всякому месту. Новая власть не вызывала у него симпатий, но необходимо было найти способ выживания и при ней, отбросив тщетные, бесплодно бередящие душу надежды на успех бывших царских генералов. В ноябре, когда Врангель эвакуировал остатки белого движения из Крыма, гражданская война в России закончилась. Хотелось верить, что на смену братоубийственной войне придет прощение, мир и покой. Хотелось… Хотелось пребывать в счастливом неведении и закрыть глаза на красный террор в Крыму, устроенный венгерским коммунистом Белой Куном и уроженкой Киева, Землячкой, расстрелявшими отказавшихся от эвакуации офицеров армии Врангеля и прочих мирных обывателей, которые симпатизировали белому движению. Если бы волны Черного моря могли говорить, они бы, рыдая, поведали, сколько преданных сынов России упокоились в пучине, развеяв любые туманные надежды на благостное будущее. Кровавые репрессии задавали четкий вектор развития взаимоотношений советской власти с классовыми врагами, пусть даже поверженными. Самым сложным в ближайшие десятилетия будет угадать – враг ты или нет. Ведь даже если ты себя врагом искренне не считаешь, нет никаких гарантий, что тебя им не определят.