Елена Бауэр – Три солнца. Сага о Елисеевых. Книга II. Дети (страница 41)

Елисеев с Сильверсваном вышли от Шилейко вместе. Сергей долго сомневался, но все же завел разговор с Борисом Павловичем о бегстве заграницу. Оказалось, профессор уже давно горит этой идеей, и у него даже есть надежный человек, который может все организовать. Договорились идти в Финляндию вместе.

III

Каких только странных семейных союзов не создают люди. Некоторые браки, кажется, только для того и существуют, чтобы изощренно мучить друг друга…

Митя пропал в очередной раз. Его двухнедельное отсутствие никого дома не удивило и не насторожило. Он позволял себе частые долгие загулы. Удивительно, как вечно пьяный человек из известной купеческой фамилии ни разу не попался в поле зрения ЧК. Вокруг творились жуткие вещи, представителей его класса расстреливали по надуманным обвинениям, а он словно был заговорен, будто был невидим для комиссаров.

Когда Клим постучал в дверь, Глаша была дома одна. Красный командир был тяжело ранен в боях с армией Юденича, несколько месяцев лежал в госпитале на волоске от смерти и, едва поправившись, сразу явился к даме своего сердца. Появление пропавшего поклонника на пороге было для женщины неожиданностью, обычно они встречались у ателье, но к обоюдному удивлению она не выставила его вон. Глафире надоело чувствовать себя ненужной и нелюбимой. К чему сохнуть по забывшему ее Мите, если рядом есть двухметровый голубоглазый богатырь, который глаз с нее не сводит? Он будет лезть из кожи, чтобы сделать ее счастливой. И никогда не сможет сделать ей больно, ведь чувств к нему она не испытывала.

Клим остался у Глафиры на ночь.

Словно в прозаичном, пошлом водевиле под утро раздался тяжелый стук в дверь. Глаша побледнела от ужаса, подумав, что это вернулся пьяный Митя. Дверь пошел открывать Клим.

На пороге стоял крепкий мужчина пролетарского вида.

– Заносите, – скомандовал он людям, стоявшим у него за спиной.

В квартиру внесли бездыханного Митю и положили на пол в коридоре.

– Ваш?

– Все из-за тебя! – зло бросила Глафира Климу, увидев мертвого супруга.

Затем она окаменела. До самых похорон она не проронила ни слова.

– Что случилось? – спросил Клим у притащивших страшный груз мужчин.

– Кто ж его знает? То ли замерз, то ли захлебнулся. Мы его в канаве нашли. Он уж окоченелый был. Хорошо, у него с собой документ с адресом был, а то б зарыли, как безродного…

Клим взял на себя все хлопоты по организации похорон мужа своей любимой.

Пасмурным мартовским днем на кладбище у гроба усопшего красавца стояли трое – Глафира, Тата и Клим. Разве мог кто-то в прежней жизни поверить, что так бесславно закончится жизненный путь некогда подающего большие надежды купца и блестящего бонвивана, разбившего ни одно женское сердце.

– Никогда никого не люби! – вдруг сказала Глаша Тате, когда Клим отошел попросить у могильщика огоньку: – Они всегда бросают…

Девочка не поняла, что имела в виду мать. На всей земле она была единственным человеком, кто искренне горевал о смерти отца. Тата была привязана к нему, возможно, даже больше, чем к Глафире. С дочкой Митя всегда был добр и заботлив, даже когда был нетрезв. От него она чувствовала тепло, а мать всегда была красивой мраморной статуей – не била, не ругала, но и не приласкала никогда. У Таты было ощущение, что заслужить любовь матери невозможно.

Клим, боясь, что красавицу могут увести у него из-под носа, не стал долго ждать. Через пару недель после похорон он пошел в домоуправление и с молчаливого согласия Глафиры официально оформил с ней брак по всем правилам того времени.

IV

Вера Федоровна жутко страдала от морской болезни. Ее постоянно мутило, так что она совершенно потеряла аппетит. Море все время штормило. Оно как будто злилось на что-то и остервенело хотело досадить путешественникам.

Наконец, добрались до Константинополя. Но на этом мучения не закончились. Несколько дней корабль стоял на рейде в ожидании разрешения высадить пассажиров. Еда и вода закончились. На нижней палубе резало глаза от аммиачного запаха. Клозеты кишели вшами. И несмотря на это туда невозможно было попасть ни днем, ни ночью. Всегда стояла очередь. Хлеба и воды можно было купить лишь у подплывавших к судну на небольших лодках турков, но для этого нужно было спуститься на нижнюю палубу и, главное, целым и не ограбленным вернуться назад. Богатые пассажиры в собственных каютах верхней палубы были ограждены от грязи и крыс, которые нагло бегали по спящим вповалку людям внизу, но провизия заканчивалась и у них.

Как только Елисеевы сошли с корабля, их окутал плотный запах восточных специй и кофе, который перебил незабываемую, казалось, вонь нижних палуб. Вера Федоровна едва стояла на ногах. Она была счастлива почувствовать твердую почву и вздохнуть свежий воздух, но все еще была слишком слаба. Григорий Григорьевич посадил ее в небольшое кафе на Гран-Рю-де-Пера, а сам отправился в посольство, оформить документы. Вера Федоровна ковыряла серебряной ложечкой десерт, который заботливый супруг заказал ей для улучшения настроения и поднятия сил, и разглядывала публику. Благодаря звучащей практически за каждым столиком русской речи, создавалось полное ощущение, что они снова в России. Будто кондитерскую телепортировали из дореволюционного Петрограда.

Вдруг к столику Веры Федоровны подошел пожилой господин, который плешивой головой, толстым пузом и волосатыми кистями рук напомнил ей паука.

– Разрешите рекомендоваться – промышленник, владелец угольных приисков Константин Викторович Рыбин. Вижу, Вы здесь одна. Не могу не предупредить, в Константинополе небезопасно женщине без сопровождения. Особенно такой невероятной красавице! Если Вы еще не нашли себе угол, могу предложить комнату в своем пансионе. Для Вас это будет совершенно бесплатно!

Пока он договаривал последние слова, вдруг на Веру Федоровну ураганом налетели две пожилые дамы, похожие на взъерошенных попугаев.

– Милочка, какой восхитительный сюрприз! Сколько лет, сколько зим! – заверещали они на перебой: – Давно ли приехали?

Вера Федоровна растерялась. Сначала она решила, что старушки просто обознались. Но одна из дам активно подмигивала ей, призывая подыграть в неожиданном экспромте. Пожилые лицедейки оттеснили от столика мужчину-паука, которому так и пришлось ретироваться.

– Ушел… теперь можем говорить открыто… – победоносно заявила старшая из дам: – Простите, что напугали Вас, милочка… Однако поверьте, это было ради Вашего же блага. Этот господин… Карасев, нет Карпов, нет Щукин…

– Рыбин, – поправила вторая.

– Точно, Рыбин, бывший владелец угольных шахт – казалось бы, приличный человек, сдает здесь комнаты. Заманивает одиноких женщин, которые доверяются пожилому и благопристойному с виду соотечественнику. Он же бессовестно пользуется этим. Рано утром, когда ничего не подозревающие гостьи еще спят, этот извращенец является к ним полностью нагим и ложится в постель. Неловко даже говорить о таком сраме… думаю, Вы понимаете, что происходит потом…

– Какой ужас! – Вера Федоровна была в шоке от услышанного: – А что же женщины? Обращались в полицию?

– Полиция… мы все здесь на птичьих правах, а уж несчастные одинокие славянские женщины, репутация у которых здесь сильно подмочена, и с горечью вынуждена заметить, небезосновательно, совершенно без прав. Турки их самих же и обвинят! Зачем пошли к мужчине в дом? Никого здесь не трогает, что бедняжкам порой нечего есть, и нет денег, чтобы поселиться в отеле! Все, как одна молчат, боясь огласки.

– Поэтому, как только мы увидели, что он начал охоту на очередную жертву, решили Вас спасти! – подытожила одна из Пинкертонш.

– Благодарю! У меня нет слов! К счастью, я здесь со своим супругом и, если это был его план, он заведомо был обречен на провал.

Через несколько часов за супругой вернулся уставший, но довольный Григорий Григорьевич. Он забрал жену, и они отправились в отель Пера Палас, где они и прожили в шикарном номере до скорого отъезда во Францию. Французскую визу им дали без проволочек, поскольку у Григория давно имелась недвижимость в предместье Парижа.

Елисеевы без оглядки и сожаления покидали город, заполоненный стаями бездомных кошек и собак, и такими же бездомными, никому ненужными соотечественниками. Сердце кровоточило, глядя на униженных, растоптанных, потерявших Родину и веру в спасение людей, многие из которых опустились на самое дно, пытаясь выжить или, скорее, пытаясь хоть немного заглушить бесконечную, невыносимую боль. Они бежали из страны, а от себя убежать никак не могли.

V

Ранним осенним утром к Сергею пришел запыхавшийся Сильверсван.

– Если не передумали, нужно ехать сегодня же, – сообщил он Сергею: – вот Вам телефон Федора Карловича. Он скажет, что нужно делать.

– А Вы?

– У меня еще не все дела устроены. Я позже поеду. Увидимся через пару дней, уже в Финляндии!

Сергей посоветовался с Верой. Решили идти. Было страшно. Вдруг и эта попытка окажется провалом. А что если облава или предательство? С другой стороны, настолько мучительной и страшной была жизнь в Петрограде, что выбор для семьи Елисеевых был очевиден.

Федор Карлович велел Сергею с семьей доехать последним поездом до станции Мартышкино. Он должен был добраться туда отдельно, чтобы никто их вместе не видел. Вещей разрешил брать не более трех пудов и без громоздких чемоданов, чтобы не привлекать внимание.