Елена Бауэр – Три солнца. Сага о Елисеевых. Книга II. Дети (страница 40)

В зале ресторана воцарилась скорбная тишина. Мужчины избегали смотреть друг другу в глаза, как будто в глубине души они принимали, что офицер имел право корить их.

Елисеев тоже был не в своей тарелке. Ему необходимо было объясниться, пусть даже перед не самым близким ему человеком.

– Был момент, Константин Петрович, когда я чуть было не вступил в отряд Шкуро… Даже шашку купил. Стыдно признаться, он мне отказал. И совершенно резонно. Я едва выкарабкался после сердечного приступа и не выглядел бравым воякой. Признаюсь, тогда я расстроился. Даже подумывал податься к Колчаку… С Деникиным и Корниловым, даже если б он был еще жив, и иже с ними ни за что иметь дела не стал бы. Они уже один раз присягу нарушили, никогда не знаешь, что от них еще ждать… Возвращаясь к той ситуации со Шкуро… Я тогда, к слову, не знал, что он в Деникинской армии… Сейчас я думаю, что все к лучшему. У меня сыновья остались в Петрограде. А ну их большевики мобилизуют? Что же я в детей своих стрелять стану? К тому же я не понимаю, за какую Россию воюют наши офицеры? «Единая и неделимая» – прекрасно, но дальше что? Вернуть ее бездарным февралистам? Чтобы они развалили страну окончательно? Чтобы через полгода мучений власть снова уплыла к очередному Ленину, финансируемому из-за границы?

– Я все понимаю, Григорий Григорьевич. Кто я таков, чтобы судить кого бы то ни было? Так уж вышло, я совершенно не имею талантов к военному делу. Мое поприще – богословие. Искренне полагаю, что борьба против безбожников – дело праведное, но сражаться я могу лишь пером и словом, – вздохнул собеседник: – И на поручика не стоит держать зла. Похоже, дела настолько плохи, что даже закаленные воины не могут справиться с захлестнувшими досадой и гневом.

– Пером, словом, да моим умением в торговом деле на ситуацию мы сейчас повлиять никак не сможем. Конец близок. Война проиграна, – Гриша тяжело вздохнул: – Нужно уезжать, пока не началась паника.

Константин Петрович был вынужден согласиться с выводом Елисеева.

Тем же вечером, Григорий Григорьевич, вернувшись домой, объявил сборы.

– Вера, пакуй вещи… Со следующим кораблем отплываем в Константинополь.

– Как? Насовсем? Сейчас? – на глаза супруги навернулись слезы.

– Как ни прискорбно, это все, что нам остается. Нужно уносить ноги, пока не начался всеобщий исход. Едва объявят эвакуацию, Крым погрузится в хаос. Тогда есть риск не получить места на судне и дождаться здесь большевиков. Милая, нужно ехать сейчас!

– Гриша, я устала! Не хочу никуда бежать!

– Ты забыла, что комиссары делали в Евпатории с купцами и офицерами? Хочешь, чтобы нас также растерзали? – Елисеев начинал нервничать. Он никак не ожидал, что супруга станет артачиться; – Что за детские капризы?

– Хорошо, оставь меня в Крыму, а сам плыви! Что с меня взять? Я – женщина, меня не тронут. Когда все успокоится, вернешься.

– Святая наивность! Нет такой подлости, такой жестокости, на которую бы они не решились. Дамам еще опаснее. А если советская власть не закончится, и я не вернусь? Что тогда?

Вера Федоровна разрыдалась в голос.

– Гриша, ну как же так? За что нам это все? Россию будто прокляли!

– Не хочу превращаться в старого брюзгу, но чего мы ждали от этой кучки предателей? Я про Деникина и остальных клятвопреступников. Помнится, они царя изображали бездарным главнокомандующим. Так где же ваши таланты, господа? Позвольте полюбопытствовать… И тем немногим достойным молодым людям, которые могли бы изменить ход войны, дороги не дадут! Деникин вон взял и отправил Врангеля в отставку. Да что там… – Елисеев с досадой махнул рукой: – Развалили страну, допустили к власти кровожадных нехристей, а теперь драпают, что есть мочи. Нечего больше ждать, милая! Сердце вдребезги, но остаться нельзя!

Вера Федоровна подчинилась. На самом деле разлука с любимым была для нее страшнее расставания с Родиной. Ляпнула в пылу эмоций, и сама испугалась.

В канун отъезда жена уговорила Гришу съездить на Сасык-Сиваш. Спрятавшись под вдовей вуалью фиалкового тумана, побледневшее озеро прощалось с Елисеевыми легким печальным плеском. Вера Федоровна долго стояла на берегу, будто хороня свои драгоценные мечты в клубах сиреневой дымки.

На следующий день Елисеевы поднялись на борт французского судна. С палубы был виден длинный хвост очереди на посадку, похожей на траурную процессию, в которой стояли скорбные люди, навеки покидающие свою Отчизну.

– Помнишь, я тебе рассказывал про три солнца, – вдруг вспомнил Григорий Григорьевич, вглядываясь в унылое небо, которое практически слилось с таким же печальным морем: – Похоже, я раскрыл тайну этого знака. Ты снова плачешь?

Вера Федоровна старалась незаметно смахнуть платком слезу со щеки, но была поймана.

– Ветер… Так что за знак?

– Три солнца, которые я видел в кровавое воскресенье – это три русские революции: девятьсот пятого года, февральская и социалистическая. Если так, выходит, нынешняя – последняя…

– Это значит, мы вернемся?

Гриша не знал, что ответить. Это было и его самым заветным желанием.

II

После несостоявшегося побега Сергей спешно пытался найти людей, кто мог бы свести его с новыми проводниками в Финляндию. Это было рискованно, ведь легко можно было нарваться на доносчика или провокатора. Но что было делать? Оставаться в городе было не менее опасно. Набегавшись за день, Серж решил зайти к Шилейко, разговоры с которым отвлекали от любых проблем лучше любого синематографа или театра.

– А вот и Сергей Григорьевич, собственной персоной! Профессор, рекомендую Вам одаренного востоковеда, выпускника Токийского университета и по совместительству бывшего владельца того самого особняка, где и разместился Дом Искусств, – обратилась Анна Андреевна к пожилому мужчине. Хотя из-за пережитых невзгод и потрясений многие петербуржцы вдруг резко постарели, поэтому не всегда можно было ручаться за правильность определенного на глаз возраста: – Профессор Сильверсван! Прошу любить и жаловать! Сергей Григорьевич, если у Вас есть заброшенные пьесы, не стесняйтесь, показывайте их профессору. Борис Павлович – не только специалист по германским языкам, но и член репертуарной комиссии в Александринке. Мы с ним, кстати, только что говорили о вашем доме на Мойке…

– И чем же он заслужил такое внимание?

– Я только оттуда. Навещал Николая Степановича. Он теперь живет в ДИСКе, у него там своя комната, – с несколько сконфуженным видом вступил в разговор профессор Сильверсван.

Только сейчас Сергей обратил внимание, что Владимир Каземирович до сих пор не проронил ни слова. Он сидел в своей старой шинели ссутулившийся и насупленный. Упоминание Гумилева явно вызывало у него изжогу.

– Не юлите, Борис Павлович! – иронично заметила Ахматова: – Ругают Ваш палаццо, Серж. По словам Чуковского, «безвкусица оглушительная»! Стены уборной расписаны морскими волнами, а предбанник – в помпейском стиле.

– Забавно, у нас в семье хозяин особняка слыл знатоком искусств, – улыбнулся Сергей, вспомнив Степана Петровича: – Но я не берусь судить. Кстати, в доме должны быть скульптуры Родена. Если их тоже сочтут безвкусицей, я готов забрать!

– Не обращайте внимания! Некоторые деятели современной культуры совершенно несносны в своем пролетарско-крестьянском высокомерии! А что с бывшим хозяином? Он жив?

– Он с супругой выехал в Финляндию… – внимательный собеседник мог бы заметить в голосе Елисеева едва различимую нотку зависти.

Сергей вызвался помочь Анне Андреевне с самоваром.

– Я не слишком вам докучаю? Владимир Каземирович, похоже, не в настроении, – поинтересовался он, когда они вышли из комнаты.

– Вчера снова записывала за ним шесть часов кряду… Он знает, что я не люблю писать и почерка своего не люблю! Но я не ропщу, я признаю он – гений, и я ему нужна, – тихо, без всякой злобы поделилась хозяйка с Сергеем: – Хотя бы сегодня отдохну. Он непременно скажет, что хотел заниматься, но настроение безвозвратно испорчено…

– Отчего же испорчено? Из-за нас?

– Нет, разговорами профессора о Гумилеве. Жутко меня ревнует, хоть я совсем не вижусь с Колей… Если только на людях… Это не брак, а мрачное недоразумение… Но довольно об этом, расскажите лучше, как Ваши дела?

Серж вкратце описал Ахматовой постигшую его неудачу с побегом в Финляндию. Зная поэтессу не так долго, отчего-то он доверял ей, был уверен, что она не предаст и не осудит, хотя сама сознательно оставалась в своем городе со своим народом.

«Мир сделали клеткою, и не может воробей улететь», – Чжуанцзы, – подытожил он с некоторым отчаяньем.

– Поговорите с Сильверсваном, – посоветовала поэтесса, не вдаваясь в подробности, и вдруг спросила: – Как Вы считаете, мне идет есть цветное?

Увидев вытаращенные глаза Елисеева, Анна Андреевна рассмеялась.

– Спасибо Горькому, нам стали привозить «академический» паек. Такая роскошь! Конина, крупа, табак и плитка шоколада… На днях там оказались даже яйца, представляете? Владимир Каземирович, когда мы завтракали яичницей, вдруг заявил, что мне есть цветное не идет! – помолчала и добавила: – А Вы говорите Роден!

Сергею никогда не пришла бы в голову мысль о несовместимости Ахматовой и цветной пищи, но теперь, когда сама поэтесса озвучила слова Шилейко, он, казалось, понял, что тот имел в виду. Анна Андреевна в своей прекрасной утонченной трагичности воспринималась лишь в черно-белых тонах. Бледная кожа, смоляные волосы, темные одежды, трогательные, рвущие душу слова – ярким цветным кляксам не было места в этой элегантной графике. Сергею стало грустно. Он явственно почувствовал, что одновременно восхитительный и мучительный союз двух талантливых людей скоро рухнет.