Елена Бауэр – Его Высочество Пиц. Узы (страница 24)
– Ни одна женщина не займет твоего места! У меня не будет другой жены, а у детей не будет мачехи! Я буду любить их за нас двоих! – Павел рыдал над гробом любимой так, что у самых черствых, циничных людей разрывались сердца.
Сергей обнял брата и увел в сторону, позволив, наконец, окончить прощание и накрыть гроб крышкой.
Аликс для многих присутствующих была ангелом, вдруг сошедшим на землю, озарившим всех теплотой и светом, и вновь вернувшимся к Создателю. Оттого клятва супруга в вечной верности не выглядела театральной или излишне пафосной.
Присутствующие не могли противиться слезам, лишь сестру Марию от полноценной скорби и боли за младшего брата отвлекал флирт дочери-подростка с пятнадцатилетним племянником. Даки легкомысленно строила свои фиалковые глазки кузену Кириллу, позабыв о траурных приличиях. Мать возмущенно шипела на девочку, но ребенок еще не мог осознать всего трагизма сложившейся ситуации. Дочь Марии была напугана неожиданной смертью молодой родственницы, поэтому она предпочитала не думать об этом, а любоваться симпатичным сыном дяди Владимира, тем более, что интерес ее был взаимным. Черты Даки нельзя было назвать правильными, формой лица она, скорее, напоминала молодую ярку, но Кирилла притягивал неожиданный контраст – недетская императорская уверенность в ней каким-то невероятным образом сочеталась с озорным взглядом настоящего сорванца. А еще она была высока ростом и чем-то напоминала бабушку, Императрицу Марию Александровну, как ее изображали на парадных портретах.
– Не смей даже думать! – шепнула девочке мать, когда они вышли из собора. – Во-первых, браки между кузенами в Православии запрещены, а во-вторых, русские Великие Князья – прекрасные мужчины, но, как правило, ужасные мужья! Летом будешь у бабушки, лучше обрати внимание на Эрни, брата Эллы.
III
Возвращаться в Ново-Павловский дворец, отделку которого Павел заказывал специально к своей свадьбе с Аликс, было пыткой. В каждом зале мерещилась ее тень и витал ее аромат. Порог шикарного будуара супруги, который служил предметом зависти многих столичных модниц, Пиц даже переступить не мог.
Смерть танцем мрака, холода и одиночества вальсировала по залам особняка, собираясь, вероятно, прибрать и хозяина, который с горя таял на глазах. Врачи велели Павлу немедленно отправляться за границу за физическим и духовным равновесием. Александр III, видя чудовищное состояние брата, рекомендацию докторов поддержал и разрешил ему оставить полк на необходимое для восстановления сил время. Дети на весь срок вынужденного путешествия отца оставались у Сергея и Эллы, чему те были рады. Возня с малышами немного отвлекала их от тягостных воспоминаний. Сергею, как всегда, нелегко давалось расставание с младшим братом, и присутствие в доме малюток скрашивало разлуку. Сергей привязался к племянникам всей душой. Ему казалось, что если б у него были собственные дети, то он не мог бы любить их больше.
Первой остановкой в поездке Павла был Кобург, где Великий Князь повидался с сестрой. Однако долго в Германии он задерживаться не стал. Сердце рвалось в теплую, солнечную Италию. Однажды поездка туда помогла ему выбраться из опутавшей и неотпускающей тоски по почившей матери. Но на сей раз Апеннинский полуостров не был так благосклонен к печальному страннику. И Флоренция, и вечный город были холодны и сумрачны. Заплаканное небо пряталось за трауром туч. Даже далекая Италия скорбела по Аликс.
Последняя надежда была на Венецию, но город сказочных каналов и очаровательных мостов пребывал в полном осеннем унынии, неплохо изображая из себя своего северного брата, названного именем Петра Великого.
Павел чуть не плакал. Отвратительная влажность, пропитавшая все вокруг, и беспросветная серость раздражали его до безумия. С прогулок он возвращался с промокшими ногами, озябнув до дрожи. В сырых дворцах Великий Князь не мог отогреться. Как ни старалась прислуга высушить и согреть грелками его постель, все равно простыни оставались прелыми. У Пица постоянно мерзли ноги, от чего он страшно мучился и не мог уснуть.
Тем не менее средиземноморская пища, выживание в непростых погодных условиях и смена обстановки пошли ему на пользу. Он вернулся домой более окрепшим, если не сказать бодрым.
IV
Пока обустраивался генерал-губернаторский дом на Тверской, чтобы было удобнее исполнять свои обязанности, Сергей с семей перебрался из Ильинского в Москву, в Александровский дворец в Нескучном саду.
Мари, которой было уже полтора года, первое время не могла привыкнуть к новому месту и требовала, чтобы ее отнесли в ее комнату в Ильинском. Но и она скоро совершенно освоилась в новом доме. По настоянию Сергея каждое утро и перед сном ей давали целовать портрет Аликс, чтобы образ матери остался у нее в памяти. Вскоре Беби, как дочь Павла называли в семье, увидев фотокарточки покойной греческой принцессы, узнавала ее и восклицала: – «Мамá».
Дмитрий, несмотря на волнения докторов и родственников, постепенно обратился в обворожительного, аппетитного амура. С первых дней жизни Сергей самолично купал племянника в бульоне, четко следуя медицинским рекомендациям. Новорожденный Великий Князь напоминал упитанную пулярду в супе. Дядя с удовольствием пеленал и переворачивал младенца, делая это с такой ловкостью, что мог уже соревноваться с любой выпускницей курсов акушерства. Малыш все больше походил на отца, и акушерка Гюнст шутила, что неясно, любит ли Сергей самого мальчика так сильно, или он любит в нем еще и Павла.
Дети помогали отвлечься не только от горьких мыслей, но и от рабочих хлопот и усталости.
– Сергей, наконец, прибыли твои коньки! – Элла вошла в комнату, где Сергей собирался читать Мари после купания.
– Замечательно! Теперь буду с вами кататься! Хотя я уже довольно давно не бегал на льду, надеюсь навык не утерял… Во всяком случае, моей спине необходимо здоровое движение… Посмотри, у Беби прорезывается еще нижний зубок!
– Пока не видно, – заглянув в рот племянницы, княгиня заметила лишь набухшие десны.
– Наощупь уже чувствуется, – Великий Князь, как ребенок, радовался каждому зубу, каждому новому слову Мари, каждому дополнительному килограмму веса Дмитрия.
– Пока не сели за книгу, хочу просить тебя поехать завтра со мной на собрание комитета. Мне нужна твоя поддержка, чтобы убедить общество в необходимости и важности благотворительного базара. Похоже, они считают, что мы его устраиваем ради собственного удовольствия, – Эллу волновало, что сбор помощи голодающим шел в Москве не так гладко, как ожидалось.
– Смотришь на московских дам и диву даешься…
– Только вообрази, говорят, Савва Морозов жаловался в салоне генеральши Богданович, что мы бесцеремонно заставили аристократок ездить по купцам просить пожертвования в помощь голодающим. Скудность их сборов объясняется тем, что нас здесь недолюбливают…
– Поверь, это меня они недолюбливают! – Сергей наверняка знал, что нелюбовь относится к нему лично, невозможно было представить живое существо, не обожающее Эллу. – И хоть я привык, московская публика меня особенно огорчает… Придется воспитывать… Жаль, эту зиму балов не будет, легче было бы приучить эту ораву к дисциплине… Но ничего, с Божией помощью справимся!
– Да, непременно! Если откровенно, меня больше расстроили другие сплетни…
– О чем ты?
– Невыносимо даже повторять… Якобы Павел влюблен в меня, и будто Аликс узнала об этом, что и привело к тяжелым родам и смерти…
– Мерзавцы! Хотя бы людей в горе не трогали!
– Какой чудовищный, больной мозг мог такое сочинить? Смеют еще нашу дорогую Аликс касаться своими грязными языками…
– Костя постоянно призывает меня набраться терпения, принять шквал злословия, как испытание. Но как тут сдержаться?
– Как бы ни было нам горько и обидно, все же Костя прав. Лучше не доставлять им радости нашим огорчением, – подумав, заключила Елизавета Федоровна.
– Да, во всяком случае ничего другого и не остается, мы ведь не знаем, кто первоисточник… Даже для семейства дяди Миши это было бы чересчур! – он задумался. – Люди слабы, им нравится верить в прегрешения других из-за собственного несовершенства. Тогда и они вроде не такие уж пропащие. Удивительно, но поверить в чистоту, невинность, искренность человека сложнее, потому как по себе судим… Мало нам, что тонем в зловонном болоте собственных грехов, так еще и то, что светлое, обляпаем вымышленной грязью. Сколько уж я настрадался от клеветников и сплетников, но, похоже, конца этому не будет. Господи, помилуй! Ненавидящих и обидящих нас прости, Господи Человеколюбче!
Элла положила свою руку на руку мужа. Теперь он был не один.
– Главное, чтобы эта гадость до Пица не дошла… – и снова Сергей переживал не о себе, а о брате. – Мыслимо ли все это вынести? Никто из этих пустобрехов даже представить не может ту неделю ада в Ильинском…
– Это стало моим ночным кошмаром! Почти каждую ночь я пытаюсь спасти Аликс, но всякий раз оказываюсь бессильная… – в глазах супруги Сергей увидел страдание. – А что с родильным приютом? Хотя бы каким-то несчастным мы сможем помочь…
– Я уже поручил Степанову и Форбрихеру разработать проект для Ильинского.
– Ясли добавили?
– Да, все нашли твое предложение весьма полезным!