Елена Бауэр – Его Высочество Пиц. Узы (страница 23)
– Его Императорское Высочество, Великий Князь, – Добрынин выглянул к собравшимся под дверью взволнованным родственникам.
Те уставились на него с непониманием.
– Мальчик, – пояснил врач: – Как наречете? Я окрещу его немедленно.
– Дмитрий, – ответил Павел, на которого было страшно смотреть. Бессонная ночь и страх за жизнь супруги черными кругами разошлись под глазами.
После родов Аликс впала в беспамятство, но даже в забытьи ее продолжали мучить бесконечные судороги. После каждого приступа, которых было около двух десятков, ее возвращали к жизни.
Через сутки в Ильинское прибыл академик Красовский. Но он был всего лишь опытным эскулапом, медицинской знаменитостью, а не волшебником. Тем не менее, назначенное им лечение помогло на какое-то время сократить количество и продолжительность эклампсических атак.
– Острый нефрит, – сообщил свой диагноз умирающим от волнения братьям академик.
– Она поправится? – Павел дрожал так, что ему самому того и гляди могла потребоваться медицинская помощь.
– Я прописал Ее Императорскому Высочеству молоко, коньяк, мясной бульон и каломель для поддержания тонуса и жизнеспособности…
Роженица все еще была без сознания, и у нее держалась высокая температура, но судороги отступили. Павла с Сергеем данное улучшение обнадежило.
– Давай устроим, чтобы сюда прислали мантию Святого Серафима, – попросил Павел Сергея, который вместе с братом и Эллой не спал уже несколько ночей и рад был хоть чем-то оказаться полезным.
Павел готов был сделать все, что угодно, достать любые святыни, даже отдать свою жизнь, если понадобится, только бы спасти свою Аликс.
В тот же день, когда приехал профессор Красовский, в имение прибыл Иоанн Крондштадский. Святой отец был известен тем, что творил чудеса и не раз исцелял тяжело больных. Зинаида Юсупова считала, что умерла бы в восемьдесят четвертом, если б не отец Иоанн, который молитвами вырвал ее из объятий смерти.
В то время, как доктора всеми доступными силам не позволяли жизни покинуть бренное тело Августейшей больной, Павел, Сергей и Элла отчаянно молились вместе с Иоанном Крондштадским о ее здравии. Казалось, чудо свершилось, и на следующий день припадков не стало вовсе.
XIX
Еще два дня состояние оставалось без изменений, что так же вселяло надежду в супруга. По крайней мере, не становилось хуже – это уже была победа!
На четвертый день после родов у Аликс пошло молоко, и она открыла глаза.
– Аликс, любимая! – По лицу Павла, который не отходил от постели больной уже несколько суток, заструились слезы облегчения. – Ты меня слышишь? Все будет хорошо, теперь ты поправишься. Непременно поправишься!
Жена перевела на него глаза. Казалось, взгляд ее стал осмысленным. Она смотрела на супруга с невероятной теплотой и любовью, как будто хотела выразить все, что не могла раньше объяснить словами. Подходящих по глубине слов просто не существует ни в одном языке мира.
– Она меня слышит! – возликовал Павел.
Родственники и святой отец, молящиеся рядом, просияли. От переизбытка чувств старший брат прижал к себе свою супругу и поцеловал в макушку. Элла по инерции тихо всхлипывала. Из-за четырехдневного плача у нее опухли глаза и отекло лицо.
Лишь врачи вокруг стояли хмурые.
Вдруг тело несчастной Аликс выгнулось дугой. Голова запрокинулась назад, ноги резко вытянулись. Будто кто-то невидимый пытался поднять ее с кровати за талию, но затылок и пятки тянули ее мертвым грузом к земле. От неожиданности Павел вскрикнул и отшатнулся. Тут же подбежали доктора. Красовский попросил Сергея увести брата.
– Аликс! Аликс! – Пиц рвался назад в комнату, где врачи пытались остановить опистотонус массажами и компрессами.
У бедняжки снова начались судороги.
– Профессор, что это? – Сергей улучил минуту узнать реальное положение вещей у Красовского, пока брата не было рядом.
– Ваше Высочество, боюсь, началось поражение мозга…
– Значит ли это… – Сергей пытался сохранить внешнее спокойствие, но голос предательски дрогнул. Он не мог произнести страшные слова по отношению к милой, любимой всеми девушке, молодой маме двух прелестных малышей.
Профессор лишь скорбно кивнул, подтвердив пугающее предположение Великого Князя.
– Господи, что же будет с Павлом!
Еще через сутки наступил коллапс, и в три часа ночи освобожденная от болей, страхов и тягот земной жизни греческая принцесса легкой поступью покинула мир хаоса и страданий. Отмучилась.
Глава IV
I
Солнечное Ильинское накрыло мглой горя.
Король и королева Эллинов прибыли в имение Сергея через час после смерти дочери. Мать лишилась чувств, увидев бездыханное тело Аликс. Отец не скрывал слез. Все рыдали, не в силах понять, отчего жизнь была так жестока к ним.
Только врачи, несмотря на всеобщий шок, полностью охвативший поместье, продолжали делать свою работу. Они провели вскрытие и подтвердили диагноз Красовского – почки были полностью разрушены, кроме того обнаружилась врожденная сердечная недостаточность. Доктора выдали Сергею Александровичу инструкции, как ухаживать за новорожденным, которого горюющие родственники пока оставили на попечение нянек и акушерок.
Павел не ел всю неделю, превратившись в собственную тень. На лице остались лишь глаза, которые напоминали два огромных океана боли, где постоянно плескались соленые волны. Сергей сходил с ума от волнения за брата, который, казалось, не переживет еще одного страшного удара судьбы. Да кто, вообще, способен справиться с таким горем? Почему судьбе было угодно бить именно Пица? Он не выглядел достойной жертвой – хилый, болезненный, тонкий, как тростинка, которую этим шквалом несчастий легко было сломить.
– Это моя вина! – сквозь слезы в голосе Павла ярко звучала злость на самого себя. – Я несу смерть всем, кто меня любит!
– Пиц, в этом никто не виноват! К несчастью, такое случается… Помнишь Мещерскую, в которую Саша был влюблен до женитьбы на Минни? Она умерла при родах от таких же осложнений… А Костина Мавра вон – настоящая машина делать детей, сущий инкубатор, плодится и плодится, и ничего с ней не делается, – Сергей старался говорить тихо, монотонно, чтобы хоть немного успокоить брата.
– Тебе меня не переубедить! Взгляни на факты – Мамá, Папá, Аликс… и даже Татьяна Юсупова, она ведь тоже была в меня влюблена… – Брата сотрясла новая волна рыданий.
– Тогда бы я первый должен был умереть, ведь я люблю тебя, пожалуй, больше всех! А теперь, поверь, еще сильнее, еще нежнее, чем когда-либо. Я страдаю с тобой твоим страданием, тоскую твоей тоской… Ежели было бы возможно, я бы забрал часть твоей боли, чтобы тебе было хоть немного легче!
– Все, кто мне дорог, будто отмечены печатью смерти. Будто все они уже отразились в глазах ангела бездны! Тебе не нужно меня любить! Никому не должно меня любить, потому что в этом кроется смертельная опасность!
– Дорогой мой, мы все здесь временно… На все воля Божия! Мы можем лишь надеяться, что, когда придет время, мы встретим всех так нами горячо любимых рядом с Господом!
Но Павел не хотел слушать брата.
– За что мне такие муки? Почему меня лишают всех, кого я люблю? За что Господь меня так наказывает?
– Цып, мой бедный Цып… – в ту минуту отчаянного горя, с Павлом бесполезно было говорить, особенно о смирении и покорности воле Господа.
– Тогда почему все будут счастливы здесь, а я только там? Почему я обречен здесь на одиночество и вечную скорбь? – кричал Павел.
Боль и отчаяние рвали его душу в клочья, не давая принять случившееся. Он вскочил и заметался по комнате, круша все, что попадалось ему под руки. Сергей позволил брату выплеснуть гнев, затем подошел к нему и крепко обнял. Пиц обмяк и снова зарыдал.
– Как мне жить? Как мне жить теперь без нее?
II
Сергей велел закрыть комнату Аликс, оставив все так, как было при ее жизни.
Шестнадцатого сентября Царская семья с братьями усопшей греческой принцессы прибыли в скорбящую Москву. Гроб уже стоял на станции в черном вагоне, в котором постоянно дежурили два офицера конной гвардии. После краткой литии траурный вагон прикрепили к поезду Александра III и повезли тело юной Аликс в Санкт-Петербург.
– Не могу поверить, что это наяву. Кажется, все это – какой-то зловещий сон, – Ники попытался выразить сочувствие Павлу, но тот, пребывая в глухом отчаянии, лишь кивнул в ответ.
Подали завтрак. Ели молча. Никто не решался нарушить тягостную атмосферу пустой болтовней. По вагону раздавался лишь стук вилок и ножей о тарелки под аккомпанемент монотонного стука колес.
Бесконечный, как юдоль плача, день никак не заканчивался.
Следующим утром поезд прибыл на Николаевскую станцию, где его встретили остававшиеся в Петербурге родственники. Из Кобурга прибыла и сестра Мария с детьми. Все встречающие были в глубоком трауре. От воцарившейся в столице скорби день почернел.
Мужчины из монаршей семьи вынесли гроб и поставили на печальную колесницу. Похоронная процессия тронулась в путь к собору Петропавловской крепости, останавливаясь лишь у храмов, где служили краткие литии. Павел с трудом передвигал своими ватными ногами, расплывчато осознавая, что происходит вокруг.
В Петропавловском соборе останки православной Великой Княгини поместили под золотой балдахин. Утром следующего дня состоялось отпевание и похороны. На овдовевшего Павла было жутко смотреть. Его жалели даже те, кто раньше особой симпатии к нему не испытывал.