Елена Басалаева – Братство (страница 32)
Соня вздохнула, перекрестилась. Отец Андрей, похоже, говорил правду. И, кроме того, он ведь был её духовным наставником – наставником для всей их группы оглашаемых. И её обязанностью с самого начала оглашения стало послушание ему. О, слушаться его было вовсе не трудно – воистину благое иго и лёгкое бремя.
***
В храм она ходила каждое воскресенье: чувствовала, что иначе просто нельзя. Дважды в неделю она только слушала молитвы, не причащаясь, а другие два раза уезжала к родителям в гости ещё с вечера субботы, а утром, оставив Дашу и Данилку на попечении мамы, отправлялась к причастию. Мама радовалась тому, что приезды дочки стали чаще. Она по-прежнему жаловалась на отца, который давно не работал и целыми днями только лежал на диване, тихо угасая и подпитывая жизнь в тщедушном больном теле частыми глотками пива, бутылки которого стояли рядом с ним на полу. Соню он приветствовал вяло и равнодушно.
– Вот какой он стал, Соня… Дрожит весь, язык заплетается, только встанет – шататься начинает… Есть не ест, пиво только хлещет, на водку уже здоровья нет… Лежит да стонет. Как-то позвал меня и говорит: «Маша, Маша, я умереть боюсь». Вот что с человеком сделалось-то.
– Мама, – Соня чувствовала, что на глазах выступают едкие слёзы. – Не сам ли он с собой это сделал? А что он сделал со всеми нами? С тобой?
Мать посмотрела не неё растерянно и грустно:
– Много… Много сделал. Но как я его брошу? Он ведь всё-таки мой муж. Когда-то он был другой, хороший…
– А с нами был злой, ты не помнишь?! Изводил нас придирками своими, спать не давал. Врал тебе всё время, а от нас честности требовал? Бил тебя головой об косяк, а ты потом забирала заявления? Орал, что ты ему изменяешь, и поэтому он нам ничем не обязан? А потом вообще… Кричал, что к нему тянут руки, душат, мучают…
– Я помню, Сонечка, – мать скорбно покачала головой. – Я всё помню. Но я простила. И тебе надо будет простить. И Витьке. Тот всё время орёт, что отец его детства лишил. Кричит, что ненавидит его. Но вообще редко ко мне заходит… Может, стесняется: что мы, живём бедно… А Сашка приходит, плохо ему. Гоняет его эта Оксанка. Всё ей мало: говорит, детей родил, не содержишь, все на съёме живём… А у него что, печатный станок, что ли?! Приходит ко мне, жалуется. Кому поплачешься, как не матери…
Соня понимала, что старший брат уже давно идёт по тому же пути, что отец, но чувствовала в себе равнодушие к Сашке. Гораздо больше она беспокоилась, не пьёт ли мать сама, присматривалась, не спрятаны ли где-нибудь в шкафу бутылки, прислушивалась к запаху. Но учуять и увидеть было ничего нельзя: бутылки всё равно стояли и в комнате, и в кухне для облегчения страданий отца, а тяжёлый сырой запах старой хрущёвки перебивал все остальные ноты, которые можно было уловить в местном воздухе.
Отца Соня простить не могла. Она осознала это, когда однажды пошла в храм вместе с мамой и детьми. Она заранее рассказала матери о исповеди, и та выслушала её, не перебивая, с внимательным и грустным лицом, но прямо в церкви вдруг передумала, выстояла лишь до пения «Символа веры» и не вышла – выбежала на улицу.
– Плохо мне стало в церкви вашей, – качала она головой. – Как будто сила из меня стала уходить, как будто на ногах тяжело стоять… Я слышала, там только энергетически сильным людям хорошо, а кто послабее – из тех, наоборот, энергию выпивают… Как будто, это, вампирят.
– Мама, и ты туда же! – горестно воскликнула дочь. – Откуда ты этого набралась?! Какие энергии, какие вампиры?! Где ты это вычитала?
– Нигде не вычитала, – обиженно отозвалась родительница. – Я так чувствую, и всё! Что ты со мной споришь?! Я немало прожила.
О том, чтобы рассказать маме о страшном увлечении Дениса, не было и речи. Оставалась надежда на понимание младшего брата.
– Он у тебя нарик? – спросил Витька, внимательно выслушав рассказ сестры. – Если нарик, бросай его сразу, это на всю жизнь.
– Нет, Витя… Я же говорю, он не пьёт и не курит, он типа йога… Учится по книжкам, растит в себе силу. Говорит, что я ничего не понимаю, что я отупела. Но я не хочу понимать, это страшные вещи…
– Офигевший тип. Ты – и тупая?! С высшим образованием, с английским? Он всегда был высокомерный, Сонь. Нашу семью за быдло держал. Может, я и быдло, да живу честно, а он скользкий тип. Я надеюсь, мозги у него встанут на место, но если будет совсем плохо – я тебя не оставлю. Приходи, если чё. Если вдруг прознаешь, что всё ж таки он употребляет, то сразу…
– Витя, да пойми – тут проблема в другом. Он не курит и не пьёт.
– Лучше бы, блин, пил или курил! Хоть был бы как-то понятнее. А то он у тебя, это… Нерусский какой-то! Какие-то, блин, индейцы… Откуда понабрался? Я вот слыхал, что они, эти индейцы, ширялись не то кактусами, не то, там, грибами… Не знаю, сестрёнка. Реально, страшный тип он у тебя. Даже не знаю, кто хуже – батя наш или он.
– Не говори так! – вырвалось у Сони.
– А чё уже бояться? Посмотри правде в глаза. Реально, Сонька, страшно мы жили с тобой в детстве. А мама всё пыталась это скрыть, хотя сама мучилась. Но разве твоя вера говорит скрывать? Делать вид, что всё ништяк? А?
– Не говорит, – нехотя ответила сестра.
– Правда нужна, – Витька поднял вверх указательный палец. – На одно надеюсь, что не озлобились мы с тобой. Сашка – тот злой стал. А вот я тоже думаю – почему? Почему мы братья из одной семьи, а разные? Я вот нормальный, а он как чёрт. Как твоя вера это объяснит?
– Не знаю, – смутилась Соня.
Ей не нравилось, что Витька выхваляет себя и принижает брата. Но он смотрел на неё с таким искренним любопытством, что промолчать казалось попросту невежливо.
– Просто у каждого человека есть свобода воли, – неуверенно начала она. – Каждый слышит голос Бога и совести в своей душе, но не каждый ему следует. Кто-то предпочитает всё делать по собственной воле и в бедах обвинять других. А кто-то хотя бы иногда думает о других и милосерден к ним.
Витька лукаво улыбнулся:
– Я вот ещё думаю – в кого ты у нас такая умная? Ты точно мне сестра?
– Точно, точно.
Соня улыбнулась через силу: неуклюжий комплимент родного брата лишний раз напомнил ей о собственном одиночестве.
***
Чем меньше дней оставалось до Пасхи, тем взвинченней становился Денис. В чистый четверг, когда Соня мыла пол, он молча наблюдал за её работой и то и дело прерывал её разными придирками, пока наконец не заставил заплакать. Слёзы жены словно бы насыщали его, останавливали поток ругани и упрёков.
– Ты должна посмотреть одно видео, – сказал он уже ночью, когда Соня только-только уложила детей спать.
– Я очень устала, можно завтра?
Денис рассвирепел:
– Сказал же – смотри!
С первых кадров её отшатнуло от экрана: видео было про монастырь, но на экране мелькали полуодетые и совсем раздетые люди, гадкие маски, и слух резало жуткое верещание.
– Смотри! – снова приказал Денис.
– Мне страшно!
– А почему? Почему твой бог не накажет этих людей, которые вытворяют такое в его доме? А потому, что его нет! Поняла?!
Соня затряслась, как в лихорадке, обхватила себя руками:
– Нет, он есть!
– А ну, скажи ещё раз?!
– Есть! – закричала она, закрыв глаза. – Он е-э-эсть!
По трубе застучали соседи.
– Вали спать, – глухо промолвил Денис. – Поговорим потом.
Она почти ощупью добралась до постели, прижала к себе одеяло, свернулась клубком.
«Господи, Господи! – взмолилась она, когда наконец отступили душившие её слёзы. – Пусть он увидит
В субботу Соня сходила с детьми на прогулку, постирала в машинке партию вещей, приготовила обед. Денис проснулся как раз к этому времени.
– Сегодня Пасха, я пойду на службу, – проговорила она тихо, но твёрдо.
Он поднял на неё опухшие от недосыпа зеленовато-карие глаза, и Соне вдруг показалось, что его взгляд не выражает вообще ничего – только пустоту.
– После всего? Всё равно пойдёшь? – глухо отозвался Денис.
– Да.
– Пошла вон. Я не говорю с тобой.
Соня сделала попытку обнять Дениса, но он резко сбросил её руки с себя и выставил вперёд ладонь, давая понять, что она не должна приближаться.
Слёзы на этот раз лились тихонько. Соня приготовила плов с курицей, испекла лимонный пирог – он на удивление получился ровным и пышным. О том, чтобы попробовать сделать кулич или хотя бы покрасить яйца, она и не заикалась. Всё это – и воздушные куличи, и рассыпчатые творожные пасхи, и разноцветные яйца – должны были принести другие. Денис заперся в свой комнате, а Соня готовила, убиралась и шёпотом разговаривала с детьми:
– Завтра будет праздник, самый лучший праздник в мире, детки. Иисус Христос, Божий сын, не хотел, чтобы люди умирали. Поэтому Он стал человеком и умер, как умирают все люди. Он спустился в ад – это такое подземелье, где страдали все мёртвые – и спас там всех, кто хотел выйти.
– А кто не хотел? – тоже шёпотом и оглядываясь, как мать, спросила Даша.
– Кто не хотел? – Соня никогда не задумывалась об этом. – Наверное, этих он оставил… А всех, кто подал ему руку, вывел на свет. Это было сегодня. А назавтра все узнают, что Божий сын воскрес, то есть на самом деле живой. Все-все узнают!
– Даже папа? – с недоверием спросил Данил.
– Даже папа… Когда-нибудь узнает и поверит. Спите.