Елена Басалаева – Братство (страница 2)

– Я Богу служу…

Настоятель фыркнул.

– Я тебя серьёзно спрашиваю. Послушание какое? Ну, кто ты у нас будешь? На кого учился?

– На маркетолога учился, – с еле заметным вызовом ответил Андрей, чувствуя комичность ситуации. – Коробейник я. Рекламщик.

– Ну, в церковную лавку же я тебя не поставлю, – без тени улыбки ответил настоятель. – Ризничным тебя можно сделать… Но я смотрю, ты говорить умеешь, так что лучше тебя к народу. Детишек надо учить, пойдёшь?

– Надо взрослых учить прежде всего, а они уже – детишек, – возразил Андрей, ощущая крепнущее сознание своей правоты. – Я готов в воскресной школе помогать, только дайте мне и со взрослыми говорить. У нас вон взрослые тёмные, гороскопы читают. Думают, что если чужой крестик нательный на себя надеть, то чужие грехи возьмёшь. А Марк Подвижник писал, что чужой грех ты берёшь, если лишил чего-то своего ближнего. Оболгал кого-то – значит, его грехи на себя и принял.

– Мудрость глаголешь, отец диакон, – иронически усмехнулся настоятель. – Что ж, будешь Писание тёмному народу толковать, разрешим тебе людишек просвещать на проповеди. И ещё. Раз ты рекламщик, то должен, по идее, работать с сайтами. Будешь наполнять наш сайт. Он уже есть, координаты дам, но пустой совсем. Рубрики там создашь: новости, праздники, клир, расписание богослужений…

Воскреска в храме Рождества Богородицы представилась Андрею не такой показухой, как на том приходе, куда он ходил ребёнком и который до сих пор посещала его мать. Тут всё дышало серьёзностью, ребята возрастом от девяти до двенадцати лет чинно сидели за партами, и когда Андрей, пришедший проводить занятие по курсу «Богослужение и устройство православного храма», стал рассказывать им о ходе службы, внимали послушно. Двое – мальчик и девочка – глядели так, будто никогда раньше не слышали ничего подобного, и оба вдохновляли Андрея рассказывать об устройстве храма больше и больше. Лишь когда он стал подмечать в глазах усталость, остановился и спросил учеников:

– Вы давно сюда ходите? А кто из ваших родных привёл вас сюда?

Оказалось, что три человека были из семьи священников, двух привела бабушка, ещё одну— мама.

Андрею сразу болезненно отозвалось, что ни у кого из детей не было верующего, воцерковлённого отца. Исключением были, конечно, семьи батюшек. Однако именно в этих ребятах Андрей чувствовал холодок отчуждения: они знали, что такое антиминс и проскомидия, никогда не путали кадило с паникадилом, но слушали его с равнодушием, как хорошо выдрессированные, запуганные родителями школьники, которые никогда не нарушают дисциплину, но только и думают о том, чтобы поскорее закончился урок. Андрей вспомнил, что в отроческие годы был у него приятель, сын батюшки, который любил учительствовать и кичиться своими познаниями, да ещё устраивать товарищам по воскреске разнообразные «проверки», и невольно подумал: хорошо, что мать его самого привела к храму только в одиннадцать, а не в пять.

ИЗО и рукоделие в школе преподавала худощавая неулыбчивая женщина, никогда не снимавшая с головы платок. Ветхий и Новый завет читал отец Алексей – человек маленького роста и неопределённого возраста, с приятным грудным голосом и плавными жестами рук. В этом интеллигентном батюшке Андрей сразу угадал любителя музыки – и не ошибся. Отец Алексей играл на гитаре, был почитателем «ДДТ», «Аквариума» и «Наутилуса». Но больше всего он привлёк новоиспечённого дьякона не музицированием, а своим служением в детском доме. Отец Алексей ездил туда пару раз в месяц, и сопровождала его в этих поездках лишь тихая, молчаливо улыбающаяся матушка, да (как однажды видел Андрей) пара доброволиц-старушек. Андрей сразу отметил, что этой своей деятельности отец Алексей как бы стыдился, ничего не рассказывал о ней, словно она была чем-то не вписывающимся в налаженный приходской быт.

Спустя некоторое время Андрей окончательно уверился в том, что так дело и обстояло. При храме было место православным волонтёрам, держащим хоругви на патриотических богослужениях, было место алтарничанью и чаепитиям, печенью просфор и пению акафистов, но всё это существовало только для епархиального начальства и для своих. Поездки по детским домам никаких денег епархии не давали, а потому и воспринимались настоятелем не более как позволительное чудачество.

– Вы давно ездите туда? – решился однажды узнать Андрей.

Отец Алексей рассказывал вроде бы с охотой, но в то же время от его слишком банальных слов оставалось ощущение какой-то недоговорённости.

– Четыре годика… Ребятишек всех знаю. Там они разновозрастные. От трёх до восемнадцати. Всякие разные. Маленькие тянутся к тебе, а старшие уже закрываются. На праздники приезжаем – Пасха, Рождество… Наталья – ну, преподаватель наша в воскреске – православный театр организует, сценки к Рождеству, к Пасхе ставим, песни поём. Дети смотрят, подарки дарим…

Андрей выдержал паузу и спросил:

– А те, кто закончили этот детский дом – они вам пишут, звонят? Вы знаете, что с ними происходит?..

Отец Алексей махнул рукой:

– Нет… Хотя я телефон оставлял.

– Видите, – заметил Андрей, – люди не доверяют церкви. Не хотят обращаться к нам даже с проблемами.

– Да, наверное, – не спорил интеллигентный батюшка. – А кто у нас кому нынче доверяет? Ни в миру, ни в церкви… А дети там – уж конечно, как им верить? Их с малых лет самые родные люди бросили. Жалко ведь их. У нас-то с матушкой детей нет, Бог не дал. Так пусть я хоть этим помогу.

Андрей только хотел возразить, как отец Алексей горячо и не без гордости добавил:

– Пока они там, то спрашивают у меня, как поступить! И исповедуются некоторые, и Богу молятся…

– Это здорово, – искренне согласился Андрей. – Но всё равно плохо: почему люди уходят? Маленькие, большие – приходят, возьмут своё – и уходят от Бога?

Отец Алексей не знал.

Добило Андрея мероприятие под именем «Православный молодёжный бал», устраиваемый на Масленице с подачи настоятелей нескольких храмов, в том числе и того, где служил Андрей – Рождества Пресвятой Богородицы.

– Бал, Оля! – почти кричал он, рассказывая об этой затее жене. – Ты понимаешь, бал?!

– Ну что ты так… У нас походы на природу были, у кого-то бал, – примирительно пожимала плечами Оля,

Гнев Андрея не унимался:

– Так «православный», Оля! Как это смешивать?! Зачем смешивать духовное и светское, рядить обыкновенную молодёжную тусовку в религиозные одежды? А потом у нас растут и множатся «православненькие», которые живут как жили, а вербочки и куличи исправно тащат в храм. «Благословите, батюшка!» – передразнил Андрей елейный голос условной прихожанки. – В храме макулатура всякая продаётся, рассказики сиропные для умственно отсталых… На чаепитиях батюшка-затейник байки травит, а народ слушает и кушает… А потом уходит, и каждый продолжает привычное существование. Я даже не знаю, как это назвать…

– Обмирщение? – сделала догадку Оля, осторожно присаживаясь на диван.

Андрей благодарно выдохнул:

– Оно… Я не знаю, когда это началось. Может, ещё с Ренессанса, если говорить про Запад. Запад, Запад… Он нас, русских, привёл за руку в христианство, он же теперь – да не теперь, а уже минимум целый век! – пытается сбросить его, как ящерица старую шкуру… А мы-то куда идём – за старым учителем, куда бы он сейчас ни направлялся, или всё-таки за Господом? Ты мне показывала Рафаэлей всяких… Красиво по-своему, да, но церковь тут при чём? Тела дебелые, завитки, рюшечки… Чисто мирская живопись, а под видом церковной. «Благовещение» какое-то ты мне показывала… Ну, что там – пришёл мужчина к женщине. Церковная живопись должна быть неотмирна, или не быть…

Андрей увидел, что Олино лицо исказилось слишком явной гримасой боли, и мгновенно встревожился:

– Плохо? Полежишь?

Она кивнула, осторожно легла на бок, подложив под сильно раздавшийся живот валик из простыни. Андрей присел рядом с ней:

– Ты не волнуйся, не думай сейчас о том, что я наговорил… Это же я так. Мысли вслух…

***

Ребёнок родился в срок, благополучно, и по заранее подготовленному решению получил имя Фёдор. Спустя четыре месяца его существования Андрей не мог точно сказать, любит ли он сына: он всё ещё смотрел на этого маленького человека только как на продолжение своей Оли. Андрей пытался осмыслить для себя, какое отношение к дитяти будет правильным, христианским, и пытался найти образец этого отношения в житиях святых. Но большинство их были бездетными либо жили в такие стародавние времена, что прошедший курс психологии Андрей понимал – в качестве примера ответственного родительства они вряд ли годятся. Семья последнего русского царя как образец воспитания тоже не подходила: во-первых, императорский двор, во-вторых, четверо девочек, да и попросту Андрей никогда не питал симпатии к Николаю Второму и только вынужденно принимал факт его признанной церковью святости.

Потрясло его жизнеописание святителя Иннокентия Вениаминова, митрополита Московского, просветителя алеутов и сибирских народов. Смелость этого человека воистину была сверхъестественной: чтобы в избяном, лапотном восемнадцатом веке отправиться на далёкую Аляску – надо было иметь ту самую мудрость, которая безумие перед миром. И отправиться не одному, а с женой, братом и годовалым сыном. «Кеня, Кеня, где твои ноги ходить будут?» – повторял про себя Андрей слова, обращённые будущим митрополитом, а тогда просто батюшкой Иоанном, к малолетнему сыну. И прикидывал Андрей, спрашивал себя: смог бы он сам отправиться в какую угодно глушь, согласилась бы на подобное Оля? И всякий раз ответ на эти вопросы был разным.