Елена Бабинцева – Истории из Тени (страница 2)
Но правила, как, оказалось, существуют для того, чтобы их нарушать. Даже если плата за нарушение – твоя собственная душа, или то, что от нее останется.
ПРАВИЛО ВТОРОЕ: НЕ ПРИГЛАШАЙ ДВАЖДЫ
Черная роза лежала под подушкой, как засохшее сердце. Ее запах, горький и металлический, пропитывал сны Лики. Ей снились бальные залы изо льда, где танцоры двигались в совершенной, беззвучной грации, а с высоких сводов капала в серебряные кубки алая влага. И он был там – Матвей, вернее, то, что скрывалось за этим именем. Владыка тишины. Он протягивал к ней руку, и во сне она без колебаний принимала ее. Его пальцы обвивались вокруг ее запястья, холодные, как кольца мертвеца, и влекли ее в глубину зала, где тьма была гуще, а обещания – слаще.
Она просыпалась с пульсирующим желанием и леденящим душу страхом. Это и было его оружием – не угроза, а соблазн. Соблазн быть избранной, особенной, той, что видит красоту в бездне.
В школе он держался на расстоянии, но это расстояние было обманчивым. Он ловил ее взгляд через весь класс, и в его прозрачных глазах вспыхивала та самая знакомая тоска, смешанная с голодом. Он передавал ей книги, которые они не проходили – «Вампир» Алексея Толстого, «Кармилла» Шеридана Ле Фаню. На полях были пометки темными, элегантными чернилами. Не комментарии, а вопросы. «Считаешь ли ты, что жажда может быть благородной?», «Что страшнее: смерть от клыков или смерть от равнодушия?». Это была игра. Опасная, интеллектуальная дуэль, и Лика, против собственного здравого смысла, включалась в нее.
Она писала ответы на клочках бумаги и оставляла в той же книге. «Жажда – всегда потребность. А потребность делает рабом», – выводила она дрожащей рукой. На следующий день под ее текстом появлялась новая строка: «А разве любовь не есть потребность? Самая сильная из всех. Мы все рабы чего-либо, Лика. Вопрос лишь в выборе господина».
Она спрашивала у Леры, своей единственной подруги, пережившей встречу с зеркальным призраком.
– Если он вампир… почему он просто не нападет?
Лера, все еще бледная и хрупкая после своей истории, смотрела на нее с тревогой.
– Может, не хочет. А может, не может. У таких существ часто есть свои законы. Но Лик… Он может не кусать, чтобы не убивать. Но он может затягивать. Медленно. Пока ты сама не захочешь, чтобы он это сделал. Это как… наркотик.
Лика понимала это уже на физическом уровне. Когда Матвея не было рядом, мир казался тусклым, выцветшим. Звуки – плоскими, запахи – примитивными. Его присутствие, даже опасное, делало все острее, значительнее. Она ловила себя на том, что ищет в толпе его высокую, неподвижную фигуру. Что прислушивается к низкому бархатному тембру его голоса. Она нарушила не только первое правило. Она стояла на пороге нарушения второго:НЕ ПРИГЛАШАЙ ДВАЖДЫ. Первый зов был невольным – любопытством. Второй был бы осознанным выбором. И это, как шептала ей интуиция, изменило бы все.
Он пригласил ее в пятницу. Не на свидание. «На чай», как он иронично выразился, в пустом классе после уроков. Кабинет физики, пахнущий пылью, мелом и озоном от старых приборов. За окном рано сгущались сумерки.
Он сидел на учительском столе, длинные ноги скрещены. Перед ним стоял термос и две фарфоровые чашки, тонкие, почти прозрачные.
– Не бойся, – сказал он, заметив ее взгляд. – Это действительно чай. Особая смесь. Из горных трав, которые растут в местах, куда не заглядывает солнце. Напоминает мне о доме.
– О доме? – Лика осторожно присела на стул.
– У нас тоже есть дома. Не замки с летучими мышами. Скорее… убежища. Глубоко под землей или в самом сердце старых, никому не нужных зданий. Где тихо. Где безопасно.
Он налил темно-багровую жидкость в чашку и протянул ей. Аромат был сложным, терпким, с горькой дымкой.
– Это не кровь? – спросила она прямо.
Он рассмеялся. Звук был тихим, приятным, но в нем не было тепла.
– Нет. Хотя в него иногда добавляют каплю, для остроты вкуса. Но для тебя – чистый. Правила вежливости.
Она сделала глоток. Напиток обжег горло не жаром, а холодом, расползающимся по жилам. Вкус был подавляющим – полынь, можжевельник, что-то железное.
– Почему я? – спросила Лика, ставя чашку. – Из всех здесь. Почему ты обратил внимание на меня?
Он задумчиво покрутил свою чашку в длинных пальцах.
– Ты излучаешь особый свет. Не солнечный, не слепящий. Лунный. Ты видела ужас – тот случай с зеркальным призраком твоей подруги оставил на тебе отпечаток. Ты больше не веришь в простые сказки про добро и зло. Ты готова видеть оттенки. А еще… – он сделал паузу, и его взгляд снова скользнул к ее шее. – Твоя кровь поет особую песню. Песню выжившего. Это редкий и ценный вкус. Искушение для гурмана.
– Ты говоришь об этом так… спокойно.
– Мне сотни лет, Лика. Страсть, отчаяние, ужас – все это я прожил бессчетное количество раз. Осталась только… эстетика. Понимание прекрасного в процессе. В падении. В сдаче. В акте доверия, когда живое существо отдает свою жизненную силу другому. Это интимнее любой физической близости.
Он соскользнул со стола и приблизился. Теперь он был так близко, что она снова почувствовала его холод и тот горьковатый запах пепла.
– Я не отниму у тебя ничего силой. Я хочу, чтобы ты
Его рука снова поднялась, но на этот раз он коснулся не ее щеки, а ее руки. Провел ледяным пальцем по внутренней стороне запястья, где под тонкой кожей синела вена.
– Это не будет больно. Это будет подобно… экстазу. Краю пропасти. Самому яркому сну. Я дам тебе почувствовать то, что чувствую я. Вечность в одной капле.
Сердце Лики колотилось, угрожая вырваться из груди. Страх и влечение сплелись в тугой, неразрывный узел. Его слова были ядом, сладким и головокружительным. Он предлагал не смерть, а трансформацию. Не потерю, а странное, извращенное бессмертие в его памяти.
– А потом? – прошептала она. – Что будет потом?
– Потом ты вернешься домой. С легкой слабостью и смутным, прекрасным воспоминанием. И мы продолжим наш разговор. Как равные. Потому что ты дашь мне часть себя, и я буду хранить ее. Это будет наша тайна. Наша связь.
Он склонился к ее запястью. Его дыхание было ледяным на коже. Она видела, как его клыки удлинились, стали острее, готовые к нежному, хирургически точному проколу.
«Правило второе, – кричало в голове. – НЕ ПРИГЛАШАЙ ДВАЖДЫ!»
Но разве она уже не сделала этого? Разве не она пришла сюда, в сумерки, наедине с ним? Разве не она пила его странный чай и слушала его опасные речи?
Она закрыла глаза. Готова была принять и боль, и восторг, и проклятие.
В этот момент в коридоре грохнула дверь. Раздались громкие, нестройные голоса и смех – задерживалась спортивная секция. Мир обыденности, грубый и живой, ворвался в заколдованное пространство кабинета.
Матвей мгновенно отпрянул. Его лицо исказила гримаса раздражения и, как показалось Лике, настоящей, животной злости. В его глазах вспыхнул красноватый отблеск, тут же погасший.
– На сегодня достаточно, – сказал он, и его голос снова стал бесстрастным и вежливым. – Ты не готова. И я не могу… в таких условиях.
Он отошел к окну, спиной к ней, будто успокаивая себя.
– Иди, Лика. Пока я могу тебя отпустить.
Она встала, ее колени дрожали. Ощущение было таким, будто ее выдернули из ледяной воды на спасительный берег в самый последний момент. Облегчение смешивалось с горьким разочарованием.
– Я не поняла правил твоей игры, – сказала она, собирая рюкзак.
– Это не игра, – прозвучал его голос из темноты у окна. – Это охота. А охота – это искусство терпения. И я очень, очень терпелив. До понедельника.
Лика вышла в ярко освещенный, шумный коридор. Звуки оглушали. Смех, крики, скрип кроссовок по линолеуму. Она прислонилась к холодной стене, пытаясь прийти в себя. На запястье, где он касался, осталось белое пятно, как от обморожения. Оно не болело. Оно просто было. Напоминанием и обещанием.
Дома она долго стояла под горячим душем, пытаясь смыть с себя ледяной след его присутствия и назойливый, предательский трепет внизу живота. Он был прав. Это была охота. И она, глупая, позволила себе стать дичью, которая сама идет в капкан, очарованная блеском стали.
В кармане куртки она нашла еще одну записку. Она была сухой и холодной, будто пролежала в морозилке.
Лика скомкала записку, но выбросить не смогла. Она спрятала ее в коробку, где уже лежала засохшая роза. Кладбище запретных чувств.
Она посмотрела в зеркало. Глаза были огромными, испуганными. А на шее, чуть ниже уха, проступило маленькое красное пятнышко. Совсем крошечное, как след от комариного укуса. Но она помнила: его губы там не были. Значит, это просто нервное. Или знак. Отметина. Ярлык, говорящий другим тварям в ночи: «Эта – моя».
Она провела пальцем по пятнышку. Больно не было. Было… приятно.
«Второй зов будет тише», – прошептала она про себя. И с ужасом поняла, что уже слышит его тихий, настойчивый зов в такт стуку собственного сердца.
ПРАВИЛО ТРЕТЬЕ: НЕ ПРОСИ О МИЛОСТИ