Елена Бабинцева – Истории из Тени (страница 3)

Ярлык на шее не исчез. Он побледнел, стал похож на крошечное родимое пятнышко цвета старого вина, но он был. Лика ловила на себе взгляды. Не людские. Теневые. Бродячая собака у подъезда, обычно агрессивная, жалобно заскулила и спряталась, когда Лика проходила мимо. Вороны на школьном дворе резко умолкали и улетали, едва она выходила на крыльцо. Однажды глубокой ночью, глядя в окно, она увидела в соседнем дворе неподвижную фигуру – высокую, слишком высокую, с неестественно вытянутой шеей. Фигура просто стояла, повернувшись лицом к ее окну. Когда Лика моргнула, ее не стало.

Мир, проницаемый для тени, начал узнавать в ней свою. Или, точнее, чужую собственность. Матвей пометил ее. Не кровью, не укусом. Силой своего внимания.

Он не появлялся в школе неделю. Ходили слухи – семейные обстоятельства, срочный отъезд. Лика знала, что это ложь. Он давал ей время. Время сойти с ума от ожидания, от страха, от этой невыносимой тяги, которая росла, как сорняк в пустоте его отсутствия. Он культивировал в ней голод, зеркальный его собственному. Голод по опасности, по острым ощущениям, по тому ледяному экстазу, который она едва не ощутила на кончиках его клыков.

Она пыталась говорить с Лерой, но та, все еще восстанавливаясь после своей истории, смотрела на нее с нарастающей тревогой.

– Ты говоришь о нем так, будто скучаешь, – сказала Лера однажды, хватая Лику за запястье. Ее пальцы были теплыми, живыми. – Лик, это же ловушка. Красивая, блестящая, но ловушка. Он высасывает не только кровь. Он высасывает волю. Посмотри на себя!

Лика отдернула руку. Прикосновение подруги показалось ей внезапно грубым, назойливым. Обыденным.

– Ты не понимаешь, – бросила она. – Ты не видишь, что за этим стоит.

– А что? Вечность одиночества? Бесконечный ужин из чужой жизни? – голос Леры дрогнул. – Я чувствовала холод того призрака, помнишь? Это было как смерть при жизни. Не делай этого.

Но Лику уже затянуло в воронку. Она рылась в интернете, в городском архиве, искала следы. Нашла. Старые газетные заметки о странных смертях «от малокровия и нервного истощения» в их районе, уходящие вглубь десятилетий. Нашла фотографию 1930-х годов: группа инженеров у здания их же школы. И на заднем плане, в тени арок, стоял высокий молодой человек в старомодном костюме. Лицо было нечетким, но осанка, поворот головы… Она узнала его. Матвей. Или то, что он из себя представлял.

Ему было не сто лет. Было больше.

В ту пятницу, когда стемнело особенно рано, он позвонил. Не писал. Позвонил на стационарный телефон, который стоял в коридоре у Ликиных родителей.

– Алло? – дрогнувшим голосом сказала она.

– Я в парке. У того дуба, – прозвучал его низкий, бархатный голос. В трубке он казался еще ближе, будто звучал прямо в ушной раковине. – Приди.

– Почему я должна? – попыталась она сопротивляться, но в голосе не было силы.

– Потому что хочешь. Потому что боишься, что я уйду навсегда. И потому что у тебя есть вопросы, на которые я дам ответы. Только там. Только сейчас.

Он положил трубку.

Правило третье рождалось где-то в глубине ее сознания, кристаллизуясь из страха и предчувствия: НЕ ПРОСИ О МИЛОСТИ. Милость ночи немилостива. Милость голодного – это лишь отсрочка перед пиром.

Она надела темное пальто и ушла, сказав маме, что идет к Лере. Ложь далась пугающе легко.

Он ждал под дубом, темный силуэт на фоне еще более темного неба. Луны не было, только рваные облака и редкие, холодные звезды. Когда она подошла ближе, она увидела, что он выглядит… иначе. Бледнее. И в его обычно бесстрастных глазах горел неприкрытый, дикий голод. Элегантная маска дала трещину.

– Что случилось? – спросила она, останавливаясь в паре шагов.

– Конфликт, – ответил он коротко. – В семье. Кто-то нарушил договор. Кто-то убил. Теперь нам всем приходится быть осторожнее. И голоднее.

Он сделал шаг, и запах полыни и пепла смешался с новым, тревожным оттенком – медной остротой, запахом свежей, неутоленной жажды.

– Мне нужна сила, Лика. Всего глоток. Чтобы я мог мыслить, действовать, защищаться. Мне нужна твоя сила.

– Ты сказал, не силой.

– Ситуация изменилась. Я не причиню тебе вреда. Обещаю. Но я не могу ждать твоего добровольного согласия. Оно придет, я знаю. Но сейчас… сейчас мне нужно.

Это была уже не игра в эстетику и тонкий соблазн. Это была просьба. Нет, требование. И в его голосе впервые звучала трещина настоящей, первобытной нужды. Это было страшнее всех его утонченных речей.

Лика отступила. Сердце бешено колотилось.

– Нет. Ты не смеешь.

– Смею, – просто сказал он. И в его глазах вспыхнул красный огонек, как тлеющий уголек в пепле. – Я соблюдал правила вашего мира. Теперь наступила ночь. И в ночи правят мои правила.

Он двинулся к ней. Не с сверхъестественной скоростью, но с непреложной, гипнотической уверенностью. Лика попятилась, спина уперлась в шершавую кору дуба. Бежать было некуда.

– Если ты сделаешь это силой, я возненавижу тебя, – выдохнула она.

Он остановился в сантиметре от нее. Его ледяное дыхание касалось ее губ.

– Ненависть – тоже сильная связь. И она может перерасти во что-то иное. Со временем. А у меня его в избытке.

Его рука обхватила ее запястье. Хватка была стальной, нечеловечески сильной. Боль пронзила руку, но через мгновение растворилась в странном онемении. Он притянул ее к себе. Его другая рука откинула ей волосы, обнажив шею. Пятнышко горело, как сигнальный огонь.

– Прошу, – сорвалось у нее с губ прежде, чем она успела подумать. – Не надо. Пожалуйста.

Она нарушила правило третье. Она попросила о милости.

И это сработало. Но не так, как она надеялась.

Он замер. Его губы, уже почти коснувшиеся ее кожи, остановились. Красный огонь в глазах плясал в борьбе с ледяным рассудком.

– Ты… просишь, – прошептал он с каким-то ошеломлением, будто услышала нечто невозможное. – Никто… никто не просил. Всегда кричали, боролись, проклинали. Или поддавались. Но не просили.

Его хватка на запястье ослабла на долю секунды. И в этот миг из тьмы за спиной Матвея вырвалась другая тень. Низкая, стремительная, с тихим свистящим звуком.

Матвей отпрянул с шипением, похожим на звук раскаленного железа, опущенного в воду. От его плеча валил легкий дым. В темноте блеснуло что-то серебристое.

Перед Ликой стоял невысокий коренастый мужчина в поношенной кожанке. В руке он сжимал нечто похожее на короткое копье или большой шприц с серебряным наконечником. Его лицо было изрыто шрамами, а глаза смотрели на Матвея с холодной, профессиональной ненавистью.

– Отойди от девочки, кровосос, – прорычал мужчина. – Охота на детей теперь вне правил, даже для твоего выродившегося клана.

Матвей выпрямился. Дым перестал валить, но на плече его черного пальто зияла дыра, и из-под нее сочилась темная, почти черная жидкость.

– Охотник, – произнес Матвей с ледяным презрением. – Мусорщик, подбирающий объедки после наших разборок. Она не ребенок. И она со мной по своей воле.

– Не похоже, – охотник бросил быстрый взгляд на Лику, все еще прижатую к дереву. – У тебя отметина Старейших. Это что, новый способ? Пометить жертву, чтобы другие не трогали?

Лика с ужасом поняла, что они говорят о ней. Как о вещи. Как о территории.

– Она под моей защитой, – сказал Матвей, и в его голосе прозвучала неподдельная угроза.

– Защитой? – охотник хрипло рассмеялся. – Ты хочешь сказать, под своим проклятием. Дай мне ее, и я дам тебе уйти. Сегодня я пришел не за тобой, а за твоим сбежавшим «родственником», который оставил на свалке двух обескровленных бомжей. Но раз уж подвернулся…

Матвей взглянул на Лику. В его глазах бушевала буря: голод, ярость, досада, и что-то еще… Что-то похожее на ответственность.

– Беги, – тихо сказал он ей. – Домой. Не оглядывайся.

– А ты?..

– Это не твоя война. Беги!

Охотник двинулся, серебряное лезвие сверкнуло в темноте. Матвей встретил его, и они слились в яростном, почти беззвучном танце – два хищника, один – воплощение ледяной смерти, другой – грубой, человеческой мести.

Лика побежала. Ноги подкашивались, в глазах стояли слезы ужаса и стыда. Она слышала за спиной звуки борьбы, подавленное рычание, звон металла. Она бежала через спящий парк, и казалось, что темнота вокруг живая, что с каждым кустом смотрят на нее чужие голодные глаза.

Она прибежала домой, ворвалась в ванную и упала на колени перед унитазом, давясь сухими спазмами. Ее трясло. На запястье, где он держал ее, краснели четкие синяки в форме его пальцев. Отметина. Еще одна.

Через час, когда дрожь немного утихла, она услышала тихий стук в окно. Не в дверь. В окно ее комнаты на втором этаже. Она подошла, отдернула занавеску.

На узком карнизе, балансируя с нечеловеческой грацией, стоял Матвей. Его пальто было разорвано в нескольких местах, на щеке зияла глубокая царапина, из которой сочилась та же черная жидкость. Он выглядел изможденным, но живым. В руке он сжимал серебряный наконечник того самого копья-шприца, сломанный пополам.

– Он отступил, – хрипло сказал Матвей, его голос звучал прямо сквозь стекло, будто не нуждаясь в воздухе. – Но он сообщит другим. И своим, и нашим. Теперь ты в игре, Лика. Игрок, а не приз.

Он прижал ладонь к стеклу. Она была испачкана темной кровью.

– Я не мог позволить ему забрать тебя. Ты моя. Моя ответственность. Моя… слабость.