Елена Бабинцева – Истории из Тени (страница 1)
Елена Бабинцева
Истории из Тени
История первая.
ПРАВИЛО ПЕРВОЕ: НЕ ВПУСКАЙ
Он пришел в дождь.
Такие всегда приходят в дождь – подумала Лика, глядя в окно школьной библиотеки. Капли стекали по стеклу, искажая фигуру на пустой площадке. Высокий, в черном длинном пальто, без зонта. Стоял неподвижно, лицом к старому корпусу, будто изучал его на память.
Лика отвернулась. Ее мир после истории с Лерой и зеркальным призраком стал… тоньше. Она не видела призраков, как Лера тогда, но ощущала их. Как холодное пятно в солнечный день. Как внезапную тоску в знакомом месте. Мама списывала это на «подростковую депрессию и дурное влияние той сумасшедшей Лерки». Но Лика знала: некоторые истории оставляют шрамы на самом мире. И она жила в таком шраме.
Нового парня звали Матвей. Он появился в классе на следующее утро, и его представили как «переводчика» – сына дипломата, который якобы должен был погрузиться в языковую среду. Выглядел он на восемнадцать, может, на девятнадцать. Но что-то в его спокойствии, в том, как он медленно переводил взгляд с одного лица на другое, выдавало в нем нечто древнее. Не старое – именно древнее. Как гладкий черный камень на берегу, отполированный веками.
Он сел за парту сбоку от Лики. Она почувствовала запах – не парфюма, а чего-то горького и холодного, как полынь и мокрый пепел. И тишину. Вокруг него был вакуум обычного школьного шума, будто звук боялся нарушить его покой.
Правило первое для тех, кто чувствует тени: не проявляй интереса. Не встречайся взглядом. Не задавай вопросов.
Лика нарушила его в первую же перемену. Он стоял у окна в коридоре, смотря на редкое ноябрьское солнце, и ей показалось, что он смотрит на свет с такой голодной, физической тоской, что у нее сжалось сердце.
– Солнце редко здесь, – сказала она, сама не зная зачем.
Он медленно повернул голову. Глаза у него были очень светлые, серые, почти прозрачные. Как два куска льда, сквозь которые видно темноту.
– Да, – ответил он голосом, низким и бархатным. – Очень редко. И всегда обманчиво.
Его взгляд скользнул по ее шее, к месту, где пульсировала жилка, потом вернулся к глазам. В том взгляде не было ничего похотливого. Была клиническая, почти научная оценка. И снова этот голод.
– Ты боишься солнца? – спросила Лика, и внутри все похолодело от собственной дерзости.
Уголок его рта дрогнул – не улыбка, а тень усмешки.
– Я боюсь того, что солнце может показать. Пятен на коже. Пыли в углах. Истинного лица.
Он отвернулся и ушел, не попрощавшись. А Лика осталась стоять, чувствуя, как место, куда упал его взгляд, горит ледяным ожогом.
Матвей не пытался влиться в коллектив. Он был вежливым, немного отстраненным, безупречно выполнял задания (его сочинения по литературе заставляли даже учительницу, ветерана педагогики, снимать очки и тяжело вздыхать). Он притягивал и отталкивал одновременно. Девушки шептались о его гипнотической, болезненной красоте. Парни недолюбливали – он был лучше, и они чувствовали это на животном уровне.
Лика видела больше. Она видела, как он избегал столовой, где пахло чесноком в соусе к макаронам. Как вздрагивал от резких звуков. Как однажды на уроке биологии, когда демонстрировали капилляры на перепонке лягушачьей лапки под микроскопом, он побледнел так, что губы стали синими, и вышел из класса. И как он смотрел на людей. Не в глаза. На горло, на запястья, на сгибы локтей. Искал пульс.
Однажды после допоздна затянувшегося репетиции школьного спектакля (Лика отвечала за бутафорию, Матвей просто сидел в зале, будто ждал кого-то) они вышли вместе. Была уже ночь, холодная, звездная. Луна, полная и тяжелая, висела над спящим городом.
– Ты не торопишься? – спросил он. Его голос в тишине пустых улиц звучал иначе – ближе, интимнее.
– Нет. А ты?
– Я никогда не тороплюсь. У меня впереди вечность. – Он сказал это без пафоса, как констатацию факта. – Могу я проводить тебя? Ночь не самое безопасное время.
Она кивнула, не в силах отказать. Шли молча. Его близость была подавляющей. Она слышала… нет, не слышала, а чувствовала отсутствие звуков. Ни шагов, ни дыхания. Только свист ветра и стук собственного сердца в ушах.
Возле старого парка, того самого, где когда-то гуляла Лера со своим Семеном, он вдруг остановился.
– Посмотри, – сказал он.
На голой ветке клена сидела сова. Большая, серая, с огромными желтыми глазами. Она смотрела прямо на них, не мигая.
– Она охотится, – прошептала Лика.
– Да. Она видит в темноте то, что другим не дано. Чувствует тепло маленького, живого тельца под шерстью или перьями. И идет на это тепло, потому что иначе умрет с голоду.
Он повернулся к ней. Лунный свет падал на его лицо, делая кожу фарфоровой, почти светящейся. Глаза казались совсем бесцветными.
– Иногда я завидую ей. Ее голод прост. Прямолинеен. Ей не нужно… притворяться.
– Притворяться кем? – голос Лики сорвался на шепот.
– Человеком.
Он произнес это, и мир вокруг будто накренился. Все подозрения, все странности сложились в ужасающую, невозможную мозаику. Лика отступила на шаг.
– Ты…
– Я не буду тебе лгать, – перебил он. – Я мог бы. Мог бы очаровать, затуманить твой разум, сделать так, что ты сама бы попросила меня… Но ты видишь тени. Чувствуешь холодные места. Ты бы рано или поздно поняла. А я устал от лжи.
Он не двигался, не делал угрожающих жестов. Но она чувствовала себя мышью перед удавом.
– Вампир, – выдохнула она.
Он кивнул, почти учтиво.
– Это грубое, просторечное слово. Но да. Я пью кровь. Солнце мне враждебно. Я старше, чем выгляжу. Классический набор.
– Почему ты здесь? В школе? Среди нас?
– Приказ клана. Мы должны адаптироваться, изучать новые времена изнутри. А еще… – он на мгновение замялся. – Здесь есть тишина. И запахи. Запахи жизни. Они сводят с ума, но они напоминают мне, каково это – быть живым. Хотя бы чуть-чуть.
Лика должна была бежать. Кричать. Но ее ноги были как ватные, а любопытство – острым, как игла.
– И ты… убиваешь?
– Раньше – да. Теперь нет. У нас есть доноры. Добровольные, платные. Или преступники, которых мир не потеряет. Правила изменились. Мы больше не чудовища в замках. Мы – тени в офисах, в университетах, в школах. Правило выживания: не выделяться.
Он сделал шаг вперед. Теперь между ними было меньше метра.
– Твоя кровь, – сказал он тихо, – пахнет иначе. Не просто жизнью. Она пахнет… знанием. Страхом, который прошел через огонь и стал чем-то иным. Ты знаешь о нас больше, чем обычные люди. Ты чувствуешь. И я хочу знать этот вкус.
Его рука поднялась, неспешно. Он давал ей время отпрянуть. Его пальцы коснулись ее щеки. Прикосновение было ледяным, но не омерзительным. Гипнотическим. В голове у Лики поплыли странные, красивые образы: лунные поляны в лесах, которых нет, балы, где танцующие отбрасывали по три тени, тихая музыка, похожая на замерзший ветер. И голод. Бесконечный, элегантный, утонченный голод.
– Я мог бы сделать это безболезненно, – его голос стал ласковым, убедительным. – Один миг сладости, один миг забвения для тебя. И насыщение для меня. Все честно.
Его губы были близко. Она видела, как из-под верхней губы чуть показались кончики клыков – длинные, острые, совершенные. Не страшные. Смертельно красивые.
И в этот миг в голове у Лики, как удар набата, прозвучало правило второе из негласного кодекса тех, кто знает: НЕ ДОВЕРЯЙ КРАСОТЕ ТЬМЫ.
Она рванулась назад, вырвавшись из его ледяного гипноза.
– Нет, – хрипло сказала она. – Нет.
Что-то промелькнуло в его ледяных глазах. Разочарование? Досаду? Уважение?
– Как знаешь, – он опустил руку. – Но помни, Лика. Ты позвала меня. Своим любопытством. Своим взглядом, который видит. Тьма всегда отвечает на зов.
Он повернулся и растворился в ночной тени парка так быстро, что глаз не успел уследить.
Лика стояла, обхватив себя руками, дрожа. Ее щека, где он касался, горела холодом. Но где-то глубоко внутри, под слоями страха, шевельнулось другое чувство. Запретное, опасное, сладкое. Влечение.
Он говорил правду. Она позвала. И теперь не могла просто забыть.
На следующий день в школе он вел себя так, будто ничего не произошло. Но их взгляды теперь встречались чаще. И в его прозрачных глазах она читала не угрозу, а вызов. И обещание. Обещание тайны, ради которой можно забыть про все правила. Даже про правило первое.
Вечером она нашла в почтовом ящике конверт без марки. Внутри лежал засушенный цветок – черная роза, испещренная серебристыми прожилками, как вены. И записка, написанная изящным, старомодным почерком:
«Тьма не всегда губит. Иногда она просто… любит по-своему. До завтра».
Лика прижала цветок к груди. Его аромат был тонким, горьковатым, с ноткой железа. Как запах крови на морозе.
Она знала, что это безумие. Что это путь в пропасть. Но когда он смотрел на нее, она чувствовала себя не добычей, а… избранной. Единственной, кто способен увидеть его истинное лицо и не отвернуться.
Правило третье, самое страшное, гласит: НЕ ВЛЮБЛЯЙСЯ.