Елена Антонова – Мистические истории (страница 10)

Желто-красные листья, опавшие с деревьев, устилали галечную тропинку в саду у больницы, по которой прогуливались возлюбленные. Во многих местах аллеи дворник еще не успел убрать золоченный покров и от лиственных куч поднимался запах сырости и осени, наполнивший собой весь морозный воздух, каким-то особым романтизмом, приправленным взаимными чувствами влюбленных.

Молодой мужчина с усиками заботливо прятал свою барышню под куполом зонта, пока, не спеша, они направлялись к небольшой беседке, исполненной в стиле барокко. Он щебетал ей на ушко приятную и сладкую лесть, над которой Арина смущенно посмеивалась, а ее звонкое хихиканье доносилось до кабинета главврача.

Перельман в излюбленной позе с руками за спиной, наблюдавший за парой из окна третьего этажа, выходившего прямо на аллею и беседку, радовался в своем сердце. Ему приятно было видеть свою крестницу прежней: веселой, смелой и шумной, и это согревало его душу, ведь такое изменение Арины означало, что беда отступила, а они с его новым помощником победили болезнь. На его столе лежали бумаги о выписке пациентки Ранкович, ожидавшие его подписи, но он не торопился их подписывать, ведь зная, насколько загруженный график у его подчиненных, не желал разлучать влюбленных так быстро и оттягивал выписку до того момента, когда Герман все же наберется смелости и решится признаться в своих чувствах, которое выдавали его счастливые глаза. Конечно, как крестный отец Арины, Федор Иосифович считал, что о свадьбе болтать рановато и влюбленным нужно немного больше времени, чтобы получше узнать друг друга, но кажется, скорая помолвка была неизбежной, в силу того, что молодые так были счастливы вместе, что не замечали никого и ничего вокруг, будто они одни во всей Вселенной. Из-за этого Герман стал более мечтательным и рассеянным, но Перельман сумел направить его душевную вдохновленность в нужное русло, из-за чего молодой человек, окрыленный прекрасным, переполняющим его переживанием, работал в двое усерднее, дабы еще больше произвести впечатление на объект своего воздыхания.

Царивший мир влюбленных голубков, обнимающихся в беседке, первой нарушила Арина, когда отняла свои пальчики, от горячих губ Германа, что поцелуями покрывали ее кисти рук.

- Вы слишком торопите события, господин доктор. – Игриво сказала девушка, озаряя своего ухажера лучезарной улыбкой.

- Арина, вы замерзли? Ваши пальчики так холодны, что нуждаются в том, чтобы их согрели. – Ответил молодой человек, обдавая горячим дыханием ее ладони и стискивая их сильнее в своих руках. – Если здесь слишком зябко, то может, поднимемся в палату? – Спросил он, беспокоясь о состоянии любимой.

Девушка нахмурила бровки и выпучила губки в мольбе:

- Нет, только не туда! Мне все еще дурно от запаха чеснока и ладана, пропитавшего стены, а здесь так свежо и красиво, что мне совсем не хочется возвращаться обратно… Лучше расскажите мне о своем путешествии по Европе. - Просила собеседница, предвкушая услышать какую-нибудь интригующую историю из жизни своего ухажёра.

Герман скинул с себя пиджак, наспех накинутый по верх белого халата, и заботливо накрыл им плечи своей возлюбленной, чтобы она не мерзла.

- А что там рассказывать... – Пожал он плечами. - Матушка настояла, чтобы я сопровождал ее в поездке в Париж, прикрываясь тем, что ее бедный «малышок» так усердно учился, что у меня не было времени на нее. Поэтому, после окончания института, вместо того, чтобы преступить к практике, два месяца я провел в Париже с маман. Отец и дед были в ярости, но моя мать слишком уперта и любит меня настолько, что смогла победить двух мужчин и достичь своей цели.

- Ха-ха-ха. – В голос засмеялась Арина и продолжила сардонические речи. – И как же «малышку» жилось в Париже? Балы и прогулки с маман утомили вас, мой дорогой Герман?

- Да какой там. Все это время я провел в библиотеке, читая книги и восполняя пустоты в памяти, что стали образовываться из-за затяжного отдыха. Мать так негодовала, что пообещала больше никогда не брать меня с собой в поездку…

- Какой же вы скучный, «малышок». – Хохоча, заявила темноволосая красавица и игриво шлепнула молодого врача по плечу.

- Ах, вы ж, злодейка! Вы провоцируете меня на месть! – Забавляясь по-детски, возмутился Ларионов. – И не смейте звать меня «малышком»! Я ненавижу это прозвище.

- Ну, малышок? Вам так идет это прозвище, что я не могу боле удержаться, чтобы не звать вас малышком. Малышок! Малышок! – Дразнила его юная проказница.

- Ну все, барышня, вы сами напросились на порку! – Подыгрывая своей сердечной подруге, изрек юноша с усиками, строя суровое лицо, но у него это плохо получалось, так как счастливая улыбка сама собой просилась наружу.

- Только если, мой малышок, сможет меня поймать!

Арина захохотала еще сильнее и попыталась убежать от преследовавшего ее Германа, что желал наказать девушку за издевательства, для этого он выставил руки в стороны. Юная нимфа с веселым визгом увернулась от его рук и шмыгнула в сторону, но на втором круге пробежке у балюстрад арки, была вероломно схвачена и заключена в крепкие мужские объятия.

Смех девушки быстро затих и, нежась в заботливых руках надежного кавалера, ей взгрустнулось.

- Вот вы и попались, шалунья! – Победоносно заявил молодой человек, ожидавший полной капитуляции девушки для поцелуя, но заглянув в глаза возлюбленной, не увидел ничего, кроме страха.

Ларионов заметил резкую перемену в настроении пациентки Ранкович. Он решил узнать, с чем связанно ее желание абстрагироваться в такой романтичный момент, самый подходящий для поцелуя и признания:

- Арина, вы в порядке? Может я сделал, что-либо, что вас огорчило?

Девушка приникла своей головкой к его груди и с силой сжала веки.

- Нет, - слабым голосом отозвалась она, - просто я боюсь, что этот момент закончится, и тьма поглотит меня окончательно.

- Этого не случится, ведь я не позволю! – Заявил уверенно Герман. – Вам нечего опасаться, Арина.

Юная барышня еще сильнее вжалась в его грудь, вдыхая аромат его претенциозной одежды с одеколоном, смешанным с запахом медикаментов и больницы, пытаясь запомнить его, а после подняла свои гипнотические черные глаза, обрамленные роскошными длинными ресницами, и ответила:

- Я чувствую, как вместе с моим выздоровлением в «нем» пробуждается дьявольский голод. С каждой ночью, что он не может приблизиться ко мне, в нем растет неистовая ярость… Скоро будет полнолуние, и я предчувствую его появление, что не сулит мне ничего хорошего, а лишь дурное. Все сильнее его голос в моей голове, он твердит, что совсем скоро и всецело я буду принадлежать лишь ему, а все, кто желает разлучить нас - умру…

Герман не дал договорить девушке, своим поцелуем. Его губы лишь на мгновение соприкоснулись с ее и, разъединившись, он посмотрел в ее глубокие растерянные глаза, напоминавшие ему редкие черные авантюриты, и сказал с беспокойством в голосе:

- Никогда! Вы слышите? Я не отдам вас никому, моя малышка, потому что полюбил всем сердцем и не намерен вас уступать, хоть черту, хоть самому дьяволу или кровопийце!

Молодой врач вновь пленил Арину своими объятиями, боясь хоть на секунду выпустить ее из своих рук, иначе, как говорится в старинных русских сказках, красавица могла обернуться прекрасной белоснежной голубкой и упорхнуть, а он не мог этого допустить.

Уединение и искреннее признание, за которым должен был последовать страстный поцелуй, было прервано самым дерзким способом. Перельман, высунув свою рыжую бороду в открытую форточку и окрикнул своего помощника.

- Черт возьми, Ларионов! Долго ты еще будешь прохлаждаться без дела? Хватит морозить мою крестную дочь и немедленно поднимись ко мне. Не забывай, что жалование тебе платят не за свидания, а за работу.

Интонация, с которой выкрикнул профессор была намного мягче, нежели обычно, когда он чертыхался, поэтому влюбленная парочка нисколько не испугались. Они разочаровано улыбнулись друг другу, лишь глазами намекая, как им жаль, что их побеспокоили.

- Уже иду, Федор Иосифович. – Краснея от смущения, откликнулся Герман, словно нашкодивший школьник выглядывая из-под белого купола беседки.

- Немедля! – Поторопил его главврач и захлопнул створку окна.

Молодым людям пришлось поспешно ретироваться и занять свои места в больнице: Герман проводил пациентку в палату, а сам вернулся в кабинет Перельмана.

Войдя в святилище демиурга психиатрии, немного расстроенный из-за того, что его план по признанию в любви был немного искажен и все произошло не так, как ему хотелось, интерн откашлялся и спросил:

- Зачем звали, Федор Иосифович?

Профессор обернулся. В его руках была пожелтевшая папка, которую он передал озадаченному юнцу.

- К нам только что поступил новый пациент. Прочти, тебе может быть интересно.

Герман уставился в бумагу и молча пробежался глазами по строчкам с кривым почерком Перельмана, пока зрелый мужчина продолжал пояснения:

- Этого цыгана сразу направили к нам. Я уже осмотрел его и определил в общую палату. Угрозы он никакой не несет, но вот его бред... Думаю, что это как-то связанно с Ариной.

Ларионов дал договорить Перельману и округлив глаза до размера царской монеты, встревоженно прочитал то, что смог разобрать.

- У пациента, по словам его близких, обнаружились резкие перемены в поведении и предпочтения в еде: ест насекомых и пресмыкающихся в сыром виде, от обычной еды отказывается. Днем забивается в темный угол и бредит. Пациент утверждает, что служит некому хозяину и часто называет его «Хозяин ночи» или “Властелин тьмы”, описывает его как древнего мертвеца, питающегося кровью людей. Взгляд пациента, как и его сознание, затуманены, не признает близких и не воспринимает реальность. – Закончил Герман и поднял свои глаза к рыжебородому профессору. – Федор Иосифович, могу ли я поговорить с ним сейчас?