Елена Амеличева – Берегись, чудовище! или Я - жена орка?! (страница 10)

- Как же вы здесь очутились? – взяв их на руки, прижала к себе и тут же ощутила, как сильно дрожат от холода влажные ледяные комочки.

Маленькие, беззащитные, они казались такими хрупкими, что сердце сжималось от жалости.

- Что ты тут нашла? – спросил Самайн, подойдя ко мне.

- Смотри, - встала и повернулась к нему. – Совсем малышня. Слепые еще. И пуповинки, гляди, свежие и кровят. Новорожденные, похоже. Что это за зверятки, скажи, ты же лучше моего разбираешься в лесной живности?

- Медвежата, - ответил он.

Я на мгновение замерла, не веря ушам, а потом поняла – шутит. Вон, в глазах смешинки сияют, и уголки губ дергаются, хотя старается серьезное выражение сохранить – на обнаглевшей морде!

- Вот самое время зубоскалить! – надулась, с укором косясь на него, совесть потерявшего где-то по пути из избы бабкиной.

- Самое время их обратно положить, - возразил орк. - Может, мамка несла в новую нору, обронила. Скоро вернется. И ей точно не понравится, если она тут тебя обнаружит.

- Нельзя обратно! – возмутилась тут же. – Там холодрыга. Вон, туман уж ползет по земле! Они и так дрожали оба. – Погладила крошек. – А теперь пригрелись, молчат.

- На такой-то груди пригретый любой замолчит, - пробормотал Самайн.

- Чего? – вскинула бровь.

- В смысле, хорошо им в тепле, - покачал головой. – Чара, нам домой идти надо. Клади на место и пойдем.

- Еще чего! – вскинула на него глаза. – Ты бездушный? Ночь, холод, хищники кругом. Их сожрут! А раз мамки рядом нет, стало быть, бросила она их.

- Может, и так, - кивнул. – Значит, нужда такая была.

- Не может быть такой нужды, чтобы ребенка своего бросить! – загорячилась я. – Это ж дитенок неразумный! В холоде да на ночь глядя как можно в траве оставить малышей?

- На погибель, стало быть, бросила. – Самайн пожал плечами. - Может, у нее семеро в гнезде, этих не прокормить. Вот и оставила тут. Или сама сгинула. А может, больные они, не выживут. Вот мать и ушла. Природа порой очень безжалостна, Чара.

- Но я-то не природа! – помотала головой. – Нельзя так поступать, это же ребятенки живые! Коли судьба их на моем пути положила, стало быть, теперь мне о них заботиться. Я их с собой забираю!

- Чара, диких зверей в дом нельзя! – орк начал злиться.

- Это дети! – в душе вскипела решимость.

- Нельзя им в избу!

- Ежели им нельзя, то и мне нельзя, выходит! - села на поваленное дерево, прижав малышей к себе. – Тогда мы с ними останемся здесь!

- Зачем? – удивился Самайн.

- Мамку их ждать буду, - ответила, глядя на темное небо, усеянное крупными, яркими звездами. - Вернется, отдам их ей и домой пойду.

- А если нет?

Я вздохнула, чувствуя, как сердце сжимается.

- Тогда мы все втроем тут замерзнем, потому что ты - бессердечная зеленая жаба! — выпалила, отвернувшись, чтобы он не увидел моих слез.

В лесу стало тихо, только слышался мягкий шорох ветра, который играл с ветками, и тихий плач ночных птиц. Время от времени вдалеке звенели крики сов, а где-то в глубине леса - тихий шорох падающих листьев. Вся природа казалась живой, словно прислушиваясь к нашим чувствам, к нашим решениям. Она будто ждала, что победит – разум или сердце.

Бессердечный разум или неразумное сердце.

Глава 17 Детки

Малыши у меня на груди уснули и тихонечко засопели. Чувствуя, как их крошечные коготки легонько впиваются в кожу, я поглаживала влажную шерстку, вспоминая Маруську – кошку, которую тетка держала при прядильне ради охоты на крыс. Те пакостили - путали, рвали в клочья пряжу, утаскивали ее в свои гнезда, грызли готовые ткани, подтачивали острыми зубами дерево и портили запасы.

Наша трехцветная крысоловка свои обязанности знала четко и отменно их выполняла. Каждое утро на пороге в ряд красовались головы грызунов, пойманных ею за ночь. В мои обязанности входило их сгребать на совок и выкидывать, содрогаясь всем телом, ведь это было то еще зрелище, не для слабонервных.

Я очень любила Маруську. Она стала единственным дорогим мне существом на новом месте обитания, куда меня привезли после смерти родителей. Кошка приходила в каморку, ложилась под бочок, грела меня, плачущую и дрожащую от холода под тонким рваньем, что по недоразумению звалось одеялом, и успокаивала, мурлыча добрые песенки.

Иногда, правда, охотница приносила в кровать дохлых мышек, но это было явно для того, чтобы меня порадовать и подкормить. Приходилось выкидывать эти щедрые дары – так, чтобы она не заметила, и научиться не орать в голос, обнаружив очередной трупик около носа рано утром. Я тайком от тетки тоже делилась с кошкой едой, хотя особо было и нечем, если честно. Но главное, у меня был друг, с которым обсуждались и горести, и радости. Вторых было значительно меньше, но мы не унывали.

И вот однажды наша крысоловка окотилась. Принесла шестерых крупненьких, толстеньких малышей. Маленькие пушистые комочки с ушками и короткими хвостиками мигом завоевали мое сердце, заполучив его без остатка. Есть ли вообще кто-то в мире милее новорожденных котяток?

Трое были в маму, а вторая половина подозрительно напоминала одноглазого рыжего кота-нахала, что верховодил на помойке и держал в страхе всех окрестных собак. Этот Пират имел рваное ухо, хромал на одну лапу и, наверное, сразил нашу Марусю наповал своим бандитским обаянием. Результат возился в коробке, сосал мамино молочко, мурлыкая и иногда устраивая драки из-за любимой титечки.

Понимая, что тетка не порадуется прибавлению в кошачьем семействе, я прятала котяток как могла. Но Люсьена все равно о них прознала – Ритка, гадина этакая, наябедничала. Проследила за мной и тут же доложила матери.

Не взирая на мои крики и слезы, тетка сложила всех Марусиных деток в мешок и, не обращая внимания на плач кошки, что бегала у нее в ногах, заглядывая в лицо, утопила малышей в пруду за домом.

В ту ночь моя подруга впервые не пришла в каморку. Рыдая, я не спала до утра. Едва жидкий свет рассвета пролился из-за серых туч на наш квартал, бросилась ее искать.

Крысиных голов на пороге не обнаружилось, и сердце упало в пятки. Несколько дней я бегала по окрестностям, получала люлей от тетки, вся покрылась синяками, но все равно снова уходила, надеясь, что поиски все же увенчаются успехом. Тщетно. Маруська ушла и больше никогда не появлялась.

Тетка принесла новую охотницу на грызунов. Но толку не было. Прядильню словно прокляли – все кошки теперь сбегали от нас, словно чувствовали «черную метку», что оставила здесь вместе со своим вдребезги разбитым сердцем моя Маруся.

А крысы и мыши радостно усиленно плодились, пользуясь своей полной безнаказанностью и доводя Люсьену до истерики. Но сколько бы она с пеной у рта не орала, бегая среди испорченных тканей и погрызенных припасов, ничего поделать не могла. Ведь эта гадина своими руками убила детей нашей крысоловки и обрекла свое хозяйство на разбой, получив лишь то, что заслужила.

Я искренне надеюсь, что трехцветная красавица нашла более добрых и чутких хозяев и вырастила других деток в покое и безопасности. Мне было так стыдно, что не смогла тогда помешать Люсьене! Никогда не забуду глаза кошки, полные слез, никогда!..

Зато теперь в моих силах помочь этим малышам. Судьба им выпала жестокая, как и мне самой. Но именно поэтому я их не брошу. Даже если придется переселиться жить на кочки!

Всхлипнув, распустила косу и прикрыла деток, что спали на моей груди, прядями волос. Так им будет теплее.

- Ладно, идем, Чара, - наконец сдался орк, и его голос прозвучал чуть мягче. - Но учти, выкармливать зверят сама будешь. И если волки вырастут - переселишь их в лес.

Я подпрыгнула, обняла моего зелененького и чмокнула в щеку.

- Прости, что жабой назвала, - попросила, улыбаясь сквозь слезы. – Ты не жаба.

- Знаю, - буркнул и зашагал вперед. – Поторопись, мне косить с утра.

- Нет, иногда ты вредный головастик, это уж точно, - разглагольствуя, последовала за ним. – Но в глубине души ты хороший, чувствую. У тебя сердце доброе. Я думала, орки – кровожадные и злые. А ты совсем не такой оказался. Хоть и зелененький.

- Под ноги смотри, - обернувшись, бросил он.

- Смотрю, - кивнула. – Я ж не одна теперь. У меня двое деток! – погладила спящих малышей. – Вернее, у нас теперь двое деток. Ты рад?

- Ага, прямо прыгаю от восторга.

- Не язви! – одернула его. – Ребенок – это ведь счастье. А двое, стало быть, двойное счастье.

- У меня вот уже трое – если считать с тобой вместе, - отозвался мужчина. - Вот чую, пожалею я еще об этом решении, ох, пожалею! – пожаловался лесу Самайн, тяжело вздохнув.

А лес улыбнулся, глядя на нас и шевеля ветвями. На небо выплыла луна и стали видны все кочки – чтобы я не споткнулась. Даже совы притихли, чтобы не будить крошек – которым теперь не придется прощаться с жизнью в темноте, страхе и голоде.

Отныне у них есть я! И Самайн, разумеется!

 

Глава 18 Затишье перед бурей

Через неделю

- Здравствуй, Дусенька, - пропела я, глядя на корову и фальшиво улыбаясь.

В полутьме сарая, разбавляемой солнечными стрелами, что прорывались сквозь доски, пахло сеном, свежестью травы и тепло-молочным коровьим запахом. Держа в руках ведро, я стояла как раз напротив нее – рыже-белой красавицы с изогнутыми рогами, что напоминали ухват. Я таким чугунок из печки вынимала.