Елена Афанасьева – Театр тающих теней. Конец эпохи (страница 25)
– Камни по одному будете продавать. На еду хватит. Нянька Никитична надежная и хозяйственная. А там и мать за нами пришлет… За вами пришлет…
Савва трясется на повозке в такт с мертвым телом. Он за собой последить не может, не то что за детьми… И что теперь будет?
Руки от крови липкие. Легкое летнее пальто, которое успела накинуть поверх разодранной рубашки, от ночного майского ветра не защищает. Дрожь пробивает, проходит через все ее тело.
Что будет теперь с ними? На пустой пристани в Ялте казалос, хуже уже не может быть. Теперь хуже.
Савва спрашивает, куда они едут.
– Недалеко. На руках не донести.
Они везут тело на ее любимый обрыв. С которого она так вольно и счастливо в детстве летала в воду.
Сколько могут, едут по дорожкам парка на повозке. Дальше узкая тропинка. Приходится вдвоем наклонить бричку, свалить тяжеленное тело и дальше тащить его на руках. Сколько сил хватит, тащить. Задыхаться, разбивать ноги в кровь, но тащить. На утесе, рыдая, отдавать команды племяннику мужа, который никого крупнее бабочки жизни не лишал.
– На раз-два бросаем!
И ждать, когда где-то там, далеко внизу, раздастся всплеск.
Всё!
Она, Анна, убила человека. И выбросила его труп в море. Со своего любимого обрыва.
Она убила человека.
И днем, и ночью Анна ждет ареста. Видел же бритоголовый комиссар, как она революционного матроса застрелила.
В феврале прошлого года Николай Константиниди рассказывал, комиссары и не за такое жизни лишают. Лишат и ее. И она ждет.
Но никто за ней не приходит.
День. Два. Неделю. Другую.
В конце мая приезжают еще несколько человек в одинаковых бычьих куртках. На материнском авто, оказавшемся теперь в пользовании комиссаров. Но без Никодима.
– Дом подлежит национализации и отходит на нужды Всекрымского Совета, неработающий буржуазный элемент назначен к принудительному выселению и выходу на обязательные работы.
Почему выселению? Ее же пришли арестовывать за убийство матроса?
Рыжая. Та бестия, что к прорицательнице в Петербурге вперед нее зашла? И в каморке Доры Абрамовны ей почудилась?
– Слышите, что вам говорят!
Рыжая трясет каким-то постановлением, напечатанным на дешевой бумаге.
– Согласно декрету Председателя Совнаркома Ленина, национализации подлежит имущество эмигрантов. – Это Савва подает голос из угла, где, как водится, рисует что-то в своем альбоме. И одновременно наизусть цитирует декрет, который мельком видел неделю назад в принесенной Сашей и Шурой газете. – Но данное имущество национализации подлежать не может, потому что хозяева не эмигранты. Хозяева на месте.
– Откуда у вас такие сведения, юноша?
– Читал в газете. Декрет Ленина. И статью наркома соцобеспечения и здравоохранения Крымской Советской Социалистической Республики Дмитрия Ульянова.
– Просто читал?
– У Саввы память… идеальная, – с трудом произносит Анна, всё еще не понимая, почему ее не арестовывают. – Запоминает всё с одного прочтения.
– Память – это хорошо. Протоколы совещаний может записывать, когда другие не успевают. – Рыжая подходит ближе к столику, за которым сидит Савва. – А это что за картинки?
– Это не картинки, – вступает в путаные объяснения наивный подросток. – Это «Театр теней».
Анна толкает его в бок. Помолчал бы лучше. Но Савва всё еще объясняет:
– Цикл «Театр тающих теней»! На свет смотреть надо.
Рыжая перебирает Саввины листы со странными рисунками.
– Плакаты революционной агитации рисовать будешь. – И как решенное: – Завтра в восемь утра в Алупке, в Ревсовете! Как штык чтоб был! – И выходит. Взмахом рыжих кудрей давая сигнал спутникам идти за ней. Одним. Без Анны.
Бывшее авто матери скрывается за поворотом.
А Анна стоит и не может поверить, что ее не арестовали. Бритоголовый комиссар своим ее не сдал?
Савва всё раскладывает свои рисунки в одном ему известном порядке. Подносит к керосиновой лампе – электричества опять нет – и проступает то, что не видно в обычном свете. Тайный смысл его рисунков. Некое сверхзначение. Завораживающее и прекрасное.
Оленька берет листок.
– Как красиво. И жутко. И прекрасно.
– Жутко и прекрасно, – бормочет Савва. – Что и нужно! Прекрасно и жутко. Но надобно еще бумаги, наша вся кончилась, а надобно еще рисовать.
– На службу завтра пойдешь, дадут тебе бумагу. И краски дадут. Ты же плакаты комиссарам рисовать должен. И стенографировать совещания.
Наутро Анна еле-еле будит Савву, отвозит на бричке в Алупку. Работать на комиссаров.
Вечером, приехав за Саввой – одному ему до имения не добраться, – видит у выхода из Ревсовета знакомую по прошлой жизни: Ирину Аркадьевну Любинскую. Княжну. Из соседнего имения. В обнимку с кем-то из этих новых хозяев жизни.
Любинская ее замечает. Но не отворачивается. Долго взасос целует своего комиссара, отчего отворачивается уже Анна. Скорее бы Савва вышел и уехать!
Но распрощавшаяся с комиссаром княжна сама подходит к Анне.
– Исключительно ради спасения семейной коллекции! Поверьте, Анна Львовна! Исключительно ради спасения всего, что было собрано пятью поколениями предков!
Анна едва заметно пожимает плечами.
– Не мне судить…
Где этого недоросля носит! Скорее бы уж вышел Савва! И уехать, избежать неприятного разговора. Но Саввы всё нет и нет. А Любинская и не думает от нее отходить. Напротив, наклоняется ближе так, что в вырезе блузы видны ее пышные груди.
– Но, хочу вам сказать, Анна Львовна, он зверь! Как терзает!
Восторженный рык из груди вечно в кого-то влюбленной княжны с соответствующей фамилией. Только прежде предметами ее страсти были великие князья, генералы, на худой конец, мичманы, как в последний ее визит к матери, когда она отчаянно соблазняла Николая Константиниди, а теперь комиссаров из местного совета в Алупке.
– Как ненасытно терзает! И хочется, чтобы он терзал и терзал! Забываешь, что совокупляешься с красным! Прости господи, à la guerre comme à la guerre. На войне как на войне.
По счастью, в этот самый момент из здания Ревсовета появляется Савва со стопкой каких-то бумаг в руках, и Анна, наскоро распрощавшись с Любинской, спешит погонять Маркизу:
– Давай, моя старушка! Пошла-пошла! Давай!
Но потом ночью с каким-то яростным стыдом вспоминает зардевшиеся щеки и пышные груди и довольный вид Любинской. Какой стыд. Но отчего и свои груди при такой мысли наливаются. Или просто пора Иринку кормить.
В следующий раз, когда везет Савву домой из Алупки, всю обратную дорогу вынужденно слушает про «8650 штыков, 1010 сабель, 48 пулеметов, 25 орудий Крымской Красной армии». Новоявленный писарь и художник краем глаза видел документы.
– Это много или мало? – вглядываясь в прячущуюся в стремительно наступающей темноте дорогу, спрашивает Анна, чтобы просто что-то спросить.
Штыки и орудия ее мало волнуют. Куда важнее, где еды достать. Муки осталось на несколько лепешек, и картошки на неделю, не больше. Лушка молоко дает с грехом пополам. Нянька доит, но едва девочкам на кашу хватает, редко когда няньке удается сделать творог.
– У Суворова, когда Крым при Екатерине брали, девяносто орудий было. Так что не долго вам меня в Алупку возить. Дольше июня не продержатся, – говорит Савва.
Свои
На комиссаров Савва проработал недолго. Оказался прав.
Красные в этот раз продержались всего 75 дней. Дни тоже Савва подсчитал. Ушли в июне. Вошли деникинцы.
Когда Савва сказал, что больше не нужно везти его в Ревсовет в Алупку, Анна села на стул и опустила руки.
75 дней.
И будто другая жизнь.