Елена Афанасьева – Театр тающих теней. Конец эпохи (страница 27)

Николай смотрит на Савву уже не тем умилительно-извиняющим взглядом, каким смотрел прежде. Но Савва продолжает:

– И что ваш Деникин говорит в ответной речи: «Когда мы боремся, когда льется кровь на всех фронтах, – в этих условиях не может быть речи о том, что вы говорите. Правовая жизнь? Сейчас это невыполнимо…» – Савва будто с листа зачитывает, наизусть, со всеми деталями: – Его же: «В дни борьбы и потрясений, и при том поразительном расслоении, которое являл собою организм противобольшевистской России, только военная диктатура при некоторых благоприятных условиях могла с надеждой на успех бороться против диктатуры коммунистической партии».

– К столу, господа, – хочет разрядить ситуацию Анна. – Угощений, правда, немного. Но чай хороший купить удалось. И персики, и виноград здешние. Игнат из селения за перевалом приезжал к Савве с вопросами про механизмы, нам персиков и винограда привез.

– Откуда вы, молодой человек, про заявление Главкома о военной диктатуре знаете? Этого в Севастополе главнокомандующий не заявлял. Я лично присутствовал на встрече.

– В июне в Ревсовете в Алупке читал. В донесениях разведки. Зашифрованных, но код совсем детский, кто же так секретные материалы шифрует, – бормочет Савва, не отрываясь от редкого экземпляра стевениеллы сатириовидной, собранного накануне в долине у Байдарских ворот, куда Савва все же ездил с Игнатом к «механизме» и не мог не воспользоваться случаем для пополнения гербария.

– В Ревсовете? – Бровь Николая ползет вверх.

– Саввинька нас спас и вынужден был за это расплачиваться. Всё же к столу, господа!

Анна пробует пояснить ситуацию. Да как ее пояснить тому, кто с красными здесь не был и Рыжую с другими комиссарами на своем пороге не видел!

– От выселения спас! За что был принужден некоторое время им плакаты рисовать. Ничего серьезного, агитки их. Саввушка, покажи те, на обороте которых ты свои картинки рисуешь…

Савву не остановить. Дальше бубнит про введение цензуры:

– А как объясните «Обязательное постановление Таврического главнокомандующего» от тринадцатого августа, которым запрещается «распространение путем печати или в речах, произносимых в публичных местах, каких-либо сведений, имеющих целью вызвать раздражение или неудовольствие населения ВСЮР, армий Колчака, военных сил союзников, военных и гражданских властей» и виновные подвергаются шестимесячному заключению или штрафу до двадцати тысяч рублей?

Николай покашливает.

Как объяснить, тому, кто здесь не был? Как объяснить…

В начале октября мать присылает денег. И новое письмо с требованием ей с девочками и непутевым племянником мужа срочно ехать в Берлин.

Мать уже в переписке с Константиниди, считая военного человека более надежным в деле отправки морем, чем ее дочь. Николай обещает матери всячески способствовать скорейшему их отплытию, найти надежный корабль с проверенной командой, под его личным присмотром на борт посадить и проверить, что в нужном направлении отчалили.

Николенька приезжает по четвергам, как прежде гости приезжали к матери, и она чувствует себя девочкой, которой дали поиграть в хозяйку большого дома. Всё на самом деле, и всё будто не всерьез.

Николай оговаривает плюсы и минусы разных судов: которые с каютами, сколько дней плыть, кто возьмет женщину с детьми и волком на борт. Гражданских судов в Черном море всё еще нет. Вся надежда только на Николая, имеющего морские связи и обещающего их устроить на военный корабль до Греции или Турции.

Но способы их отправки всё больше кажутся Анне лишь поводом для визитов. Мелькает мысль, что Николай за ней ухаживает. Но как мелькает, так и уходит. Она замужняя дама. Да, она давно уже не была с мужем. И красивый, почти родной, офицер вызывает какие-то непонятные желания. Но она замужем, а он не грязный матрос. На его многозначительные взгляды Анна отводит в сторону глаза, и дальше дело не идет. Разве что ночью такое приснится, что утром отмаливать и отмаливать!

Нянька Никитична едет к знакомой за нитками в Севастополь и возвращается сама не своя. Расстреляли Марфушу.

– Она ж моей золовки крестница. Как из имения вернулась, сидела без дела. После пришли, арестовали и постреляли. «За связи с большаками».

Нянька названия разных властей так и не выговаривает. Но Анна поверить не может. Переспрашивает у Николеньки, в очередной четверг приехавшего к чаю. В материнском авто. На котором рыжая комиссарша весной приезжала. Теперь авто, вместе с властью, перешло к Деникинской армии, и к Николаю.

– Это война. Анна… Львовна! Врагов убивают.

– Какой же она враг, Николенька… Николай Теодорович. Глупая девица. Красивой жизни захотелось. Загуляла в барском доме со своим женихом, и не ее вина, что тот с красными связался.

– В военное время каждый пособник врага – враг!

Не может же так говорить Николенька, Николай Константиниди, с которым они на Рождество гирляндами елку в доме на Большой Морской наряжали!

– Случайных лиц при большевиках не было. Прокуратура и контрразведка осуществляют тщательную сортировку служивших при большевиках. И не только. В августе в Севастополе была задержана известная всему югу анархистка Маруся Никифорова, виновная в преступлениях против Добровольческой армии. По приговору военно-полевого суда она и ее муж Бржестек были повешены. И вы будете ее жалеть, Анна… Львовна?

Саввы в комнате нет, последних в сезоне бабочек торопится поймать, ведь уезжать скоро, и некому процитировать газеты или приказы. Но как-то невыносимо тяжко от слов Николая. Как и понять, почему нужная власть уже с июня на полуострове, а жить легче не становится. Кило сахара уже 160 рублей, масла – 375. А зарплата учителя в школе в Мухалатке, куда Анна собралась было наниматься, 450 рублей.

После долгой переписки с матерью: «Одной с двумя детьми и недорослем тебе ехать опасно. Нужно дождаться оказии, надежного попутчика, который в дороге присмотрит за тобой», будто после всего, случившегося за эти месяцы, за ней нужно присматривать – решено дожидаться верного случая. Капитана II ранга Константиниди вскоре должны командировать с миссией во Францию. Решено, что с ним и нужно Анне с детьми и Саввой плыть. Не понятно, сколько ждать.

Еще не понятно, как быть с Антипом Вторым. Если вернутся гражданские корабли, быть может, еще получится смастерить из корзины клетку и пронести его на борт под видом собаки. Анна даже заказывает плетеную клетку-корзину размером под волчонка, успевшего за эти два года их жизни в Крыму вырасти в настоящего волка. Но если плыть придется военным судном, то с Антипом как быть? Мать пишет, что в правительстве генерала Деникина у нее связи, и если Николая командируют военным судном, «дочь княгини Истоминой с ее внучками и племянником зятя» на борт всё равно возьмут. Но кто же дозволит взять на военный борт волка? Нянька обещает смотреть за Антипкой, но тот может опять бежать за ними, как бежал в апреле до самой Ялты. Столько с этим отъездом проблем! Чем кормить девочек и Савву в дороге? Сколько вещей из оставшихся брать? Прилично ли ей и девочкам в таком виде будет сойти с борта на берег во Франции, в которой нет войны? Особенно если мать приедет встречать, опять скажет, что она виновата, что девочки выглядят как оборванки, а не как внучки княгини Истоминой.

Девочки за лето выросли, все прежние вещи малы. У портных можно наряды заказать, но как долго будут шить, и что теперь в моде? И напечь ли пирожков и наготовить припасов заранее? А если Николаю придет приказ и ехать нужно будет немедленно, пирожков напечь не успеют?

И как закрыть дом? Нянька останется в доме для прислуги, а как закрыть большой дом, чтобы снова не разворовали? И что, если девочек на корабле станет тошнить? И…

Когда собирались отплывать в апреле, таких проблем не было… Или были? Только о них думали мать и муж. А она лишь о том, нужно ли увезти с собой альбомы со своими стихами, или оставить старые здесь, только последний взять? Теперь бы ей апрельские думы! Альбом, который взяла с собой, разлетелся по ветру на ялтинской пристани. А те, которые оставила, разорваны моряками и красноармейцами, с которыми в апреле гуляла в их доме, царство ей небесное, Марфуша, – на самокрутки пошли. В новый альбом с того апреля не написала ничего. Ни строки.

Так и не знает, как ей правильнее собрать девочек, Савву и собраться самой, чтобы в любой момент быть готовыми ехать.

Но в середине октября происходит странное.

Савва пропал.

В октябре, во вторую пятницу. Ушел ловить какой-то особенный осенний вид бабочек и не вернулся к ужину.

Темнеть в горах стало рано. Анна пошла по его обычной тропинке, звала, кричала, темень всё гуще, никого не нашла. Подумала, Антипка найдет, нужно только хорошо объяснить Антипу Второму, кого искать, дать понюхать Саввины вещи, и как собака, он обязательно найдет.

Вернулась, думала, Савва уже дома. Нет. И Антипки нет. Миска с едой осталась нетронутой. Никогда прежде такого не было, чтобы волчонок свою еду не съел. Вместе или порознь, но пропали оба. И Анна не знает, что девочкам сказать.

На другой день с утра она идет в горы, по всем тропинкам, какие с детства помнит в округе. И где Саввины осенние бабочки могут быть.

Никого.

Доходит до перевала, до самых Байдарских ворот и даже дальше, где материнские земли и виноградники, национализированные в апреле красными, но приказом Деникина не возвращенные владельцам, а переданные крестьянам.