Елена Афанасьева – Театр тающих теней. Конец эпохи (страница 24)

Делать нечего. Нечего делать…

Осторожно достает медвежонка из ручки плачущей Ирочки. Протягивает.

– Там.

Матрос с гнилыми зубами облизывается. Тем же ножом сносит голову медвежонку. Видит блеск. Вытаскивает колье. Облизывается еще раз. Отбрасывает медвежонка. Колье сует в карман. С бриллиантами и императорским кольцом уйдет? Но как же они дальше жить будут?

Матрос еще раз облизывается. В лунном свете слюнявые губы противно блестят.

– А теперь барского тела подавай!

Что?!

– Цып таких холили-лелеяли, буржуи проклятые! Не для того мы на вас батрачили, чтобы вы жировали тут! Телеса такие нежили! И нам телеса ваши барские отыметь хоца! – И снова давит на нее. Вырывает Иришку из рук Анны, отшвыривает в сторону.

Господи, помоги!!!

Девочка падает на диван, заходится в истошном крике… а потом вдруг в миг замолкает…

Задохнулась? Ударилась виском? Не дышит?

Анна пытается вырваться из цепких объятий матроса. Нащупывает в кармане пистолет. Она никогда в жизни не стреляла.

При виде ее небольшого маузера матрос хохочет!

– Краля пошалить хочет?

Ей бы только пробиться к дивану, понять, что с Иришкой, почему девочка молчит?! Ей бы только пробиться к дивану.

Матрос не отступает. Пистолет в руках Анны кажется ему смешным.

– Цыпа-цыпа! Ой-ла-ла!

Нож в его руке страшнее ее пистолета. Только бы Олюшка не проснулась и на шум не прибежала. Только бы Олюшка не прибежала, не то и ее матрос убить или изнасиловать может… Только бы к дивану пробиться.

Вонь из его рта ей прямо в нос. Руку с пистолетом скрутил так, что не дернуться. Нож у горла. Нарочно царапает, чтобы кровь потекла. Языком с белым налетом проводит по ее губам и лезет ей в рот. Гнилые зубы. Смрад.

– Какие мы нежные! Быстро давать не про нас! Ваши барские отродия облизывать перво-наперво положено.

Одной рукой намертво зажал ее руку с пистолетом. Другой стягивает с себя штаны и задирает на ней юбку.

Вывернуть бы руку с пистолетом так, чтобы выстрелить в себя и такое не терпеть. Не терпеть такое. Ни этот смрад, ни ужас, ни страх. Выстрелить в себя. И не жить.

Но там на диване молчит Иришка. Наверху Олечка. И Савва.

Штаны спустил… налитой. Господи, откуда она такое слово знает? Из стороны в сторону болтается. Сейчас ее стошнит. Рубашку ей на груди тянет. Рванул! Грудь вырвалась из-под тонкого батиста. Господи, помоги! Помоги, Господи!

Грязной ручищей хватает ее за грудь, валит на кресло в углу. Бьет по лицу, она вырывается. Еще раз бьет. Пристраивается, чтобы в нее войти. Только бы выстрелить! Только бы выстрелить. В себя. Или в него. Только бы выстрелить. Только бы не дать ему в себя войти. Только бы добраться до дивана…

В следующее миг всё происходит одновременно.

Страшный рык Антипки, который через незакрытую дверь ворвался в дом и теперь влетел в комнату.

Страшный крик матроса, которому Антипка впивается в горло.

И выстрел.

Кто стреляет? В кого? Анна не понимает.

Только чувствует, как ослабевает хватка, разжимается шершавая ладонь, оставившая синий след на ее запястье, слабеет тыкавшийся ей в ноги член. И матрос с хрипом валится на нее. Пятно его крови расползается у нее на груди.

Антип мертвой хваткой держит горло насильника. Но кровь на ее животе не от раны на горле матроса. Кровь ниже. От другой раны. От выстрела.

Тишина. Только шорох движений Антипки. И чья-то тень в проеме двери.

Она силится выбраться из-под тяжелого матросского тела. Антипка зубы разжал и теперь скалит пасть на стоящего в проеме двери… бритоголового комиссара с наганом. В куртке бычьей кожи. И Анна совершенно не к месту снова думает о несчастной Лушке, которая может пойти на куртки комиссарам.

Анна вся в крови, в разорванной на груди ночной рубахе – грудь так стыдно открыта напоказ.

Пятно на груди.

Она застрелила матроса.

На глазах у комиссара.

Матрос пришел не один.

На глазах у комиссара она застрелила революционного матроса. Сейчас ее арестуют и увезут в подвалы, о которых когда-то Николенька Константиниди рассказывал.

Сейчас ее арестуют. И она не узнает, что с Иришкой. Жива ли ее девочка или изверг швырнул ее так, что она насмерть ударилась головой.

Сейчас ее арестуют. Прямо в окровавленной разорванной рубахе, из которой видна ее грудь.

Сейчас ее арестуют…

Сейчас…

Антипка стоит перед ней. Рычит на комиссара. Скалит пасть.

– Хороший защитник, – говорит комиссар. Наводит револьвер на Антипку…

И выходит.

Свет полной луны в пустом проеме двери.

Разбуженная выстрелом и криком нянька, прибежала из домика для прислуги. Разбуженные выстрелом и криком Олюшка и Савва бегут с верхнего этажа.

Комиссар ушел за подмогой? Пришлет других матросов ее арестовать? Даже если пришлет, это будет потом, а пока…

Анна бросается к дивану. Иришка на диване молчит.

Ирочка молчит.

Пачкая рубашечку и волосики дочки кровью, Анна пробует ручки, ножки – всё цело, ничего не болтается, не переломанное. Прикладывает ухо груди.

Дышит!

Девочка дышит. Дочка цела. И спит.

Как, вырванная из рук матери, закричавшая, отброшенная в угол и чудом попавшая на диван, она заснула, одному богу известно.

Но Иришка спит.

Доктору бы ее показать, вдруг какие внутренние повреждения. Со старшими девочками в Петрограде и не с такими случаями доктора звали. Но какие теперь доктора!

Иришка спит. Олечка обнимает Анну, рыдая. Нянька пытается забрать Иришку из ее рук, но Анна не отпускает.

Иришка спит.

Но что дальше?

Когда за ней придут? Когда арестуют? Как девочки, Савва и нянька останутся без нее? Скорее у матроса из кармана колье достать и Савве отдать. Или обратно в медвежонка спрятать.

Куда тело матроса девать? Как персидский ковер от крови отмыть? Первым делом в голове мелькает – мама станет ругать. Нет теперь с ней мамы. Некому ругать. Нет с ней мамы, и всё теперь нужно решать самой. Ковер надо отмыть. Спасшего ее Антипку чем можно накормить, свою еду отдать? И труп матроса из дома убрать._

Няньку с девочками отправить наверх – пусть нянька девочек уложит и с ними останется. Или пусть Олечка заберет наверх Иришку, а нянька лучше успеет кровь замыть, пока не свернулась. С ранней юности, с первых «женских» дней помнит: кровь на белье нужно отдать горничным замыть, пока не свернулась. После пятна останутся. Теперь нет горничных. Теперь сами.

Ей самой нужно растолковать теперь Савве, как им вместе выволочь и уложить на бричку труп матроса. И по дороге к обрыву рассказать, как Савве с нянькой и девочками жить дальше, когда ее за убийство революционного матроса заберут.