Елена Адамонис – Необычные ощущения (страница 3)
Она грубо скинула с себя ноги парня и быстро отползла на пару метров от него.
– Пришла в себя, – констатировал Антоха. – Сейчас проверим, работает ли чип.
– Да вы тут все еб… – успела выкрикнуть Анна, как ее скрутило в приступе жуткой, непредставимой боли. Такой, что ты можешь только лежать, распластавшись на земле, и раскрывать рот в немом крике.
Ветеринар убрал палец с кнопки на небольшом, похожем на тамагочи пульте. Боль отступила, словно ее и не было.
– Во-от, вижу, что работает, – удовлетворенно сказал он. – Теперь ты будешь хорошей, послушной девочкой, верно ведь?
Он снова занес палец над кнопкой, но Анна быстро-быстро закивала.
Ветеринар показал пальцем на накрытый хирургической пеленкой стол: – Подойди к столу и прижмись к нему грудью. Расставь ноги.
Анна думала, что ее сейчас будут клеймить, но вместо этого Антоха просто незатейливо вставил ее, и теперь то и дело задевал молнией своих джинсов исхлестанную задницу.
Анна не сопротивлялась.
Антоха драл ее, словно животное, и повторял: – Будешь хорошей девочкой, будешь слушать хозяина всегда, всегда…
…
Анна стояла в своей ванной комнате перед зеркалом. Выход из наркоза она помнила смутно. Сони уже не было, иначе она расцарапала бы ей противную морду.
Будил ее парень, мало похожий на врача, зато очень похожий на ветеринара из гребаного нейросна. На цепочке, торчавшей из кармана его зауженных штанов, свисал брелок-тамагочи.
Анна тогда «по стеночке, по стеночке» бросилась вон из его кабинета. Догнал он ее только у лифта и всучил папку с отчетом о нейросне.
– Ждем вас снова завтра.
– Да пошли вы!
Окончательно Анна пришла в себя только дома. Она долго отмывала себя от воображаемой грязи и пота, и вот теперь стояла перед зеркалом.
Внезапная догадка повергла Анну в ступор, она медленно повернулась и, вывернув голову, взглянула в зеркало. Рядом с левой лопаткой у позвоночника она увидела аккуратный хирургический шов.
Внимание и повиновение
В своем бежевом пуховике и очках Сонечка еще больше стала напоминать мышь-полевку или уставшую библиотекаршу, которая торопится домой к мужу-неудачнику.
Коля проводил ее глазами и все не решался выйти из своей нарядной оранжевой спортивной машины. Он боялся эту полноватую, незаметную женщину до тошноты, до дрожи в руках. Когда она смотрела на него своими прозрачными зелеными глазами, увеличенными за счет диоптрий очков, он терял голос и придушенно сипел что-то вроде «я все, все, все сделаю», все-все-все, лишь бы она отвела взгляд в сторону. А теперь он должен как-то выйти из машины и сообщить ей, что не сможет сегодня выполнить ее пожелание. При одной только мысли об этом лоб и руки покрылись холодным потом.
Она сейчас спустится в метро, и что тогда? – подбодрил он сам себя и выбрался из машины.
Николай Плишас, красивый юноша двадцати четырех лет, некогда слыл известным московским тусовщиком. В «Необычные ощущения» его сдал Плишас-старший с месяц назад, да-да, тот самый скандальный сенатор. Он узнал, что сын его скоро окончательно сторчится, и психотерапевт посоветовал сенатору нейросны как новейший метод перепрошивки мозгов.
Что ж, теперь старший Плишас мог быть спокоен за сына, ведь тот после первого же сеанса перестал употреблять, не показывался в клубах и остервенело учился аж на двух факультетах одновременно – в Москве и в Милане.
Сонечка почти уже было спустилась в метро, как вспомнила, что ей необходимо заменить оправу. Это значит, надо в оптику через мост. Сонечка поколебалась. Тащиться через длинный пролет моста сквозь зимнюю слякоть и сырой московский холод совсем не хотелось, и в то же время она уже дала себе слово, значит, это просто надо сделать. Сонечка развернулась и вышла из подземного перехода.
Колю она увидела почти сразу. Тот стоял метрах в десяти от нее, не в силах сделать и шага дальше. «Как бы не обоссался от страха», – неодобрительно подумала Сонечка и запустила руку в просторный карман пуховика, где у нее хранился запасной пульт от Коли.
Сонечка еле заметно кивнула ему и, повернувшись к парню спиной, пошла вперед. Коля сделал пару шагов, так чтобы пристроиться за левым плечом и сказать, наконец, вслух про то, что денег он так и не собрал.
Плишас сглотнул и робко двинулся за ней. Перед ним вонзил в небо стрелы обелисков один из красивейших московских мостов.
…
Непреодолимой этой немотой Коля обзавелся еще в своем первом нейросне, в котором было про китайские казни.
Там он сходу весело прикололся над скромной зеленоглазой чиновницей, у которой отчего-то было совершенно русское, какое-то даже невзрачное лицо.
Она тогда недовольно завозилась в своем негнущемся шелковом наряде, упрямо поджала губы и выставила из складок широких рукавов кончик веера.
Надсадно заорал с помоста судья высоким голосом, выкрикивая какую-то китайскую ахинею, а переводчик тихо перевел, что ввиду отягчающего вину поведения высылка на строительство Великой Китайской стены для Николая Плишаса отменяется и заменяется на казнь тысячи лепестков, когда кожу срезают вместе с плотью, минуя только внутренности и крупные сосуды.
Палач прислушался к тихому слову чиновницы, высек искры двумя короткими кривыми ножами и начал с уда… хер отрезал, проще говоря, и сделал из него для Коли надежный кляп.
С тех пор в присутствии Сонечки Коля снова и снова проживал этот кошмар, и язык то и дело намертво прилипал к гортани.
…
Соня остановилась, когда дошла до середины пролета, и высокий воротник ее пуховика до дрожи напомнил Коле шелковый ворот, под которым в отчаянной схватке сцепились шитые шелком дракон и феникс, гамаюн и змея.
Коля тихо заскулил, понимая, что сейчас она обернется. Она не обернулась.
– Ну что опять, Николай. – Голос был усталый и тихий.
Николай собрался с духом.
– Софья Павловна, вы вот назначили мне вносить на ваш счет…
– Я помню, – сухо заметила Сонечка. – Ну и что же?
Коля шумно вдохнул, выравнивая дыхание.
– Я… я с отцом поссорился, и он временно заблокировал карту, – придушенно сообщил Николай и снова вздохнул. Воздуха не хватало. Но как только выдавил из себя эту новость – дышать стало легче. Сделано…
Соня медленно обернулась и удивленно посмотрела на мальчишку. Губы ее сжались в тонкую линию, как тогда в Китае и как потом в Салтыковке этой.
У Коли подломились колени, и он опустился в липкую черную жижу. Он уже видел у нее похожее выражение лица.
…
Он, помнится, совсем не хотел возвращаться в «Необычные ощущения». Но отец приказал, и его сопроводили туда два дюжих охранника почти что силком.
Сонечка встретила его, улыбаясь, повторила, что сны формирует нейросеть на основе рефренсов в его мозгу, и уложила тревожного Колю спать, введя слоновью дозу препаратов.
…«Продается за излишеством дворовый человекЪ», – диктовал Коле господин поручик Григов, барин его, стало быть.
«Двадцати четырех лет, грамотный…»
Вскоре за ним, за Колькой, пришли и свели его от барина на смотрины к возможной покупательнице.
Коля едва успевал за двумя молчаливыми бородатыми мужиками, до безобразия похожими на давешних отцовских бодигардов. Мужики угрюмо топали от Белого города, направляясь к Лубянке.
– Эй, мужики, а кто меня хочет-то, баба аль барин какой? – уточнил Коля и сам себе поразился: вот же, сон какой дурацкий.
– Барыня Софья Павловна распорядиться изволили…
…Барыня… ну нормально, – успокоил себя Коля. Просто не хамишь и делаешь все, что она сказала. Проходит день, два (месяц, год) – и ты обязательно проснешься… Так ободрял себя Николай, сняв шапку и стоя перед высоким крыльцом.
Так он думал до тех пор, пока не увидел знакомое лицо.
Кто-то толкнул его в спину, и он полетел на четвереньки, больно ударившись ладонями и коленями. На барыню он больше не смотрел, а только слышал змеиный шорох шелкового платья.
И голос, тихий, совсем какой-то невластный.
– Распорядитесь выплатить поручику его деньги.
И глухой, грубый, мужицкий басок:
– А с этим что делать прикажете?
– А Николая Плишаса на оброк поставить, и проследить, чтобы все выплачивал в срок, а не то в батоги и в холодную.
Были тогда и батоги, и холодная… Из этого сна Коля вышел лишь с одной мыслью: от оброка его теперь никто не спасет. Он, помнится, тогда соскреб свое тело с кушетки и, стараясь не смотреть по сторонам, направился к выходу, как услышал мягкий насмешливый голос: – Плишас, не торопитесь, нам ведь с вами есть что обсудить, не так ли?
Оброк был неподъемным. Денег не стало ни на клубы, ни на кокс, ни на девчонок. И если бы отец не заблокировал карту… если бы.