Элен Ош – Свекор. Моя. И точка (страница 5)

— Пожалуйста… — срывается с ее губ шепот, полный отчаяния и мольбы.

— Что «пожалуйста», Алечка? — спрашиваю я, целуя ее живот, чувствуя, как он втягивается от моего прикосновения. — Говори.

— Не знаю… Герман… я не могу…

— Можешь. Ты хочешь больше. Ты хочешь, чтобы я коснулся тебя там. Где ты сейчас вся горишь. Да?

Она лишь громче стонет в ответ, и ее ноги сами раздвигаются чуть шире. Ее тело говорит за нее.

Мои руки мягко, но неумолимо раздвигают ее бедра окончательно. Она не сопротивляется, покорная, опьяненная. Последняя преграда – жалкий клочок кружевных трусиков – легко отодвинут в сторону.

И вот она. Вся. Раскрытая. Влажная. Пылающая. И как отчаянно хочет… вся рвется навстречу, тихо стонет, потеряв всякий стыд.

— Сейчас, моя маленькая, сейчас… — мое дыхание обжигает ее самую сокровенную кожу, и я чувствую, как все ее существо замирает в предвкушении.

Мой язык медленно, нежно проводит по ее распустившимся, бархатистым губам.

Она замирает с обрывающимся вздохом.

И вот он. Пьянящий, сладкий, греховный вкус. Ее вкус. Я погружаюсь в него, и ее сдавленный, восторженный крик, когда я нахожу тот самый, чувствительный бугорок, ее сладкий клитор, и посвящаю ему все свое внимание, говорит мне лишь одно: охота окончена. Трофей не просто добыт. Он сдается.

Так сладко.

Глава 8

Его руки. Большие, твердые. Те самые, что листают дорогие контракты, правят миром. Теперь они правят мной. Запястья горят под шелком галстука.

— Держи над головой. Не касайся ни себя, ни меня.

Приказ висит в воздухе, и я покорно закидываю сведенные руки за голову. Поза неудобная, вынуждающая выгнуться, подставить грудь, живот, все самое уязвимое. Я чувствую каждое напряжение мышц, каждое биение пульса в сведенных руках. Это больно и унизительно, но от этой сладкой беспомощности по телу разливается жидкий огонь.

Стыд? Он сгорает в пламени того, что сейчас происходит. Мое тело, молчавшее месяцы, теперь кричит на языке стонов и судорожных вздохов. Оно изголодалось. И сейчас оно готово взорваться.

— Аля, моя сладкая девочка... — его шепот обжигает ухо, а большой палец медленно, плавно ведет по внутренней стороне моего бедра. Кожа там пылает, пульсирует, и я не могу сдержать низкий, сдавленный стон.

А потом его голова между моих ног. Его дыхание… горячее, влажное, обжигает самую сокровенную, самую жаждущую часть меня. Я зажмуриваюсь под повязкой, но в темноте только яркие вспышки, предвкушение.И вот… его язык.

Не просто прикосновение. Это посвящение. Точное, безжалостно нежное, оно находит ту самую, трепещущую точку и начинает свой порочный танец. Он не просто лижет или ласкает. Он исследует, покоряет, закручивает в водоворот ощущений. Длинные, плавные движения сменяются быстрыми, вибрирующими касаниями кончика языка.

Он водит им по кругу, рисуя восьмерки, затем сосредотачивается на клиторе, заставляя его наливаться кровью и гореть ослепительным, почти болезненным огнем.

— Герман! — его имя срывается с моих губ в отчаянном, потерянном стоне.

Мои бедра сами собой вздрагивают, пытаясь прижать его ближе, но его сильные руки надежно фиксируют меня, не давая двигаться, оставляя меня лишь пассивной, стонущей в этом танце безумия.

Его пальцы присоединяются к этому сладкому разрушению. Два пальца скользят внутрь меня глубоко, уверенно и находят во мне ритм, который я и сама не знала. Они движутся в такт работе его языка: то медленно и глубоко, вытягивая из меня сокровенные спазмы, то учащаясь, наполняя до предела. Я такая горячая, влажная, открытая. Слышу смущающий, мокрый звук его движений, и от этого мне становится еще жарче.

— Такая отзывчивая... Вся горишь для меня, — слышу я его приглушенный, восхищенный голос, и его слова, смешанные с действиями, добивают меня окончательно.

Во мне все сжимается в тугой, дрожащий комок наслаждения. Нарастает. Волна за волной, все выше, все нестерпимее. Я уже не могу дышать, не могу думать.

Связанные руки затекают, но это лишь обостряет каждое ощущение. Только чувствовать. Этот нарастающий гул в каждой клетке, это давление в самой глубине.

Мое дыхание превращается в сплошной, прерывистый стон, я бьюсь в его руках, не в силах больше это терпеть.

— Я.. я сейчас... — я пытаюсь предупредить, но не могу выговорить ничего, кроме хрипа.

И я взрываюсь.

Глухой, надорванный крик, который рвется из самой глотки. Мир проваливается в белую, ослепительную пустоту. Мое тело бьется в конвульсиях, выжимая из себя месяцы одиночества и тоски. Спазмы выгибают спину, сводят ноги, и я не могу это контролировать. Это долгая, мучительная, бесконечно сладкая разрядка, которая вымывает из меня все, кроме него. Германа. Его вкуса, его запаха, его власти.

Постепенно, очень медленно, спазмы стихают, оставляя после себя сладкую, томную, разбитую пустоту. Я лежу, вся мокрая, без сил, не в силах пошевелиться, и тяжело дышу. Связанные руки безвольно падают на подушку над головой.

И тогда я чувствую его губы на своих. Горячие, влажные, безжалостно нежные. Вкус поцелуя горьковато-сладкий, и я понимаю, что это мой собственный вкус. Вкус моего возбуждения, моей капитуляции. Мне плевать, кто он. Плевать на стыд. Он дал мне то, о чем я только мечтала, и я его.

А потом новое прикосновение. Гораздо большее, твердое, обжигающе горячее. Его член касается моей все еще чувствительной, трепещущей плоти. Мягко, но неумолимо. И входит в меня. Медленно, давая привыкнуть каждому сантиметру, заполняя всю ту пустоту, что только что родилась внутри, и превращая ее в новое, уже знакомое желание.

Глава 9

(Герман)

Вот он, момент. Я над ней, а она вся – сплошной трепет. Глаза скрыты повязкой, но по запрокинутому лицу, по приоткрытым в немом вопле губам я вижу все. Эхо только что пережитого оргазма еще бьется в ней мелкой дрожью, и я чувствую эти конвульсии своими пальцами на ее бедрах. Ее тело снова просится в полет. Оно умоляет о завершении, о наполнении.

Мой зверь рвется наружу, готовый ворваться в эту влажную, пылающую тесноту. Да, черт возьми, я бы не прочь посмотреть, как эти невинные губы опустятся ниже… сомкнутся на моем члене… но это будет потом. На десерт. Сегодня – все для нее. Для моей Алечки.

Я вхожу в нее. Медленно. Черт, она такая маленькая, узенькая. Обжигающе тесная, даже после всего. Я замираю, давая ей привыкнуть, чувствуя, как каждое ее мышечное волоконце сжимается вокруг меня, пытаясь принять, обхватить. Из-под шелковой повязки вырывается сдавленный, хриплый вздох: смесь шока и пробуждающейся жажды.

— Дыши, — приказываю я тихо, сам с трудом сдерживая инстинкт начать двигаться, вбить себя в нее до самого предела. — Прими меня. Всего.

И начинаю двигаться. Осторожно, но с железной уверенностью. Каждый толчок выверенный, глубокий, до самых ворот матки. Моя рука находит ее грудь, сжимает. Большой палец грубо трет ее напряженный, будто каменный сосок.

Она стонет, и в этом стоне уже нет страха, одна лишь животная, отчаянная потребность. Ее связанные запястья дернулись над головой, шелк галстука натянулся, и этот знак ее беспомощности заставляет меня двигаться резче.

— Скажи, чего ты хочешь, — мой голос хриплый от сдерживания. Я не прошу, я требую исповеди. — Говори. Скажи громко.

— Герман… прошу… — ее голос срывается.

— Что просишь? Конкретно, — я намеренно замедляю ритм, почти выхожу из нее, доводя до исступления.

— Сильнее… Пожалуйста, не останавливайся… — она задыхается, ее ноги инстинктивно обвиваются вокруг моей спины, прижимая, впиваясь пятками, пытаясь контролировать неконтролируемое.

Но этого мало. Мне нужно полное падение. Нужно стереть последние границы. Я резко выхожу из нее. Она издает жалобный, потерянный звук, ее тело выгибается, ища утраченную полноту.

— На колени, — рычу я, перекатывая ее на живот и ставя на четвереньки.

Она повинуется немедленно, послушно, вся дрожа от предвкушения и стыда. Ее поза – совершенное воплощение покорности. Связанные руки все так же закинуты за голову, что заставляет ее прогибаться в спине, подставляя себя. Шелковая повязка скрывает ее взгляд, оставляя мне лишь ее стоны и безупречную линию спины, переходящую в округлые, упругие ягодицы.

Только сейчас, в этой новой позе, я одной рукой развязываю узел на ее запястьях. Шелк соскальзывает, ее руки падают, затекшие, обессиленные. Она пытается опереться на локти, но я тут же захватываю ее бедра, вгоняю себя в нее сзади, одним мощным, безжалостным толчком.

Она вскрикивает громко, бессвязно, и этот новый угол, эта глубина заставляют ее тело немедленно сжаться в вихре нового, надвигающегося пика.

Мои руки скользят по ее бокам, сжимают ее груди, чувствуя, как ее соски твердеют еще сильнее в моих ладонях. Одна рука опускается ниже, к тому месту, где мы соединены, и я начинаю ласкать ее разбухший, истерзанный моим ртом клитор, пока член продолжает свое ритмичное, неумолимое вторжение.

— Да… вот так… вот так! — бормочет она в подушку, уже не стесняясь, полностью отдавшись ощущениям, ее голос сиплый от криков.

Моя ладонь опускается на ее округлую, подрагивающую плоть. Не сильный удар, а скорее властный, одобряющий шлепок. Она вздрагивает всем телом и издает новый, прерывистый стон: не от боли, а от шока, унижения и дикого, непривычного возбуждения.