Элен Блио – Развод в 42. Верни меня, мой генерал (страница 56)
Мечте о большой семье с любимым мужчиной.
О доме, в котором мы все будем его ждать.
О доме, в котором будет тепло, уют, в котором будет любовь.
Доме, в котором будет счастье.
Представляю, как мой генерал будет приходить со службы, ставить на банкетку свой портфель, как бросятся к нему наши малыши, как придут старшие, как я выйду из кухни, вытирая руки, которые будут непременно в муке, потому что мы с детьми лепили любимые папины пельмени...
Эта картинка так живо встает перед глазами, что я улыбаюсь и всхлипываю.
- Что, родная.
- Это от счастья… от счастья, понимаешь? Когда… когда любимый мужчина просит родить ему детей, это же счастье!
- Ты моё счастье.
- А ты моё…
Я помогаю ему одеться. Пересесть в инвалидную коляску. Вывожу в коридор.
Её я вижу сразу.
И сразу узнаю.
Нет не потому, что она не изменилась.
Сильно изменилась.
Постарела.
Сколько ей сейчас? Восемьдесят пять? Девяносто?
Сгорбленная.
С палочкой. Одета строго.
Рядом с ней мать Саши.
Я чувствую, как его ладонь накрывает мою. Цепляется.
Смотрю на него и вижу сжатые челюсти.
Мне очень хочется развернуть коляску и поехать в другую сторону.
А потом сказать где-то в администрации или проходной санатория, чтобы их сюда не пускали.
Больше никогда.
Ни под каким видом.
Но я понимаю – бегством тут не поможешь.
И потом… мой Соболь генерал. А генералы не бегают.
Усмехаюсь, вспоминая присказку, которую услышала когда-то, чуть ли не от самого Саши. Про то, что генералы не бегают потому, что в мирное время это вызывает смех, а в военное – панику.
Мы не побежим.
Мы готовы встретить наше прошлое лицом к лицу.
Чудовищное прошлое.
Саша мне всё рассказал.
Как ему сватали сначала одну красавицу с хорошей родословной, потом другую – переделанную под меня. Реально после пластической операции.
Это просто дно. У меня не было слов, чтобы описать.
Какая-то лютая ненависть к своему единственному внуку, сыну…
Потом он рассказал, что дед оставил записку…
Дед! Генерал! Он что, испугался сказать внуку правду в глаза?
Я ничего не прокомментировал Саше, когда всё это услышала. Но потом… потом ушла в комнату к дочке и ревела.
От несправедливости.
От чужой трусости, которая стоила нам двадцати лет жизни… Или десяти.
Если бы его дед генерал нашёл бы в себе мужество не записку написать, а сказать словами.
Всё рассказать!
Он же знал! Или нет?
Как он мог не знать?
Саша объяснил, что после смерти деда и того самого сватовства он порвал отношения с семьёй
С Элеонорой Александровной не общался совсем.
С матерью и отцом – крайне редко.
- Я не мог найти доказательств того, что они причастны к твоей гибели. Я нанимал детективов, которые разводили руками.
- Я знаю, Роман рассказывал.
- Мне сейчас кажется, что я плохо искал. Ты же была рядом! Ты же… ты училась в медицинском, и ты даже имя отчество сохранила! Если бы я… если бы я просто все ВУЗы страны объехал, если бы…
- Ты меня похоронил, Саш. Ты думал, что меня нет. Если бы ты начал искать тогда, то… может, ты бы просто сошёл с ума.
- Я сошёл. Сходил. Я вообще не знаю как я…
- Я знаю. Потому что ты – мой Саша! Ты мой Соболь! Ты жил для того, чтобы… чтобы жил хоть один человек, который помнил меня.
- Да, это так.
- Как же я тебя люблю, Сашка… как же люблю…
Я говорила ему это, улыбалась, а у самой сердце кровью обливалось.
За него. За детей. За нас.
Я знала, что это пройдёт.
Мы всё забудем, переступим, перечеркнём. Мы будем очень и очень счастливы!
Просто… пока еще были слишком свежи раны.
И вот…
Вот появились те, из-за которого эти раны возникли.
Те, кто вершил нашу судьбу.
Те, кто в конечном итоге проиграл.