Элен Блио – После развода. Спаси меня, мой Генерал (страница 41)
— Шучу я… Вчера всё привез сам.
— Вчера? — Я еще больше удивляюсь.
— Ну да.
— То есть…
— Если ты сейчас спросишь, планировал ли я остаться на ночь — да, планировал.
— Вот как… — Не знаю, почему-то его слова немного… расстраивают.
Как будто он был уверен, что я… Что я что? Доступная? Или…
— Не о том думаешь, красивая.
— А вы знаете, о чем я думаю, товарищ генерал?
— У вас, красивая, всё на лице написано. Да, я очень хотел провести с тобой ночь. Но, если бы ты сказала «нет», ничего бы не было.
— А, значит, вот как надо было, да? Просто сказать «нет»?
— Угу… попробовать. Только…
— Что?
— Я бы начал уговаривать.
— И что?
— И уговорил бы. — Он прижимает меня, обнимает, притягивает для поцелуя. — Тебе надо было бы сильно постараться сказать это «нет».
— А зачем?
— Что?
— Зачем стараться, товарищ генерал? Мне всё понравилось.
— Прикажете повторить?
Смеюсь… и он улыбается.
— Давай кормить тебя, всё остынет.
— А тебя?
— Тебя важнее.
— Почему?
— Ты девочка.
Он реально начинает меня кормить. Кусочек глазуньи, авокадо, красная рыбка. Всё вкусно, всё как надо.
Может, потому, что рядом тот, кто нужен?
Ест сам. Красиво ест. Аккуратно, но так… по-мужски. По-военному.
Почему-то вспоминаю папу.
Папа любил жарить яичницу и есть прямо со сковородки. Помню, как ругалась мама, когда появились эти тефлоновые, с покрытием, а папа прямо по ним ножом и вилкой! Всё испортил. Плевался, купил себе настоящую, чугунную, и жарил на ней. И яичницу, и картошку.
Папа вообще любил готовить.
Я обожала эти моменты, когда он начинал кулинарить.
Картошка в духовке на сале. Гуляш венгерский. Макароны по-флотски.
И блины. Блины с мясом. Такие вкусные!
Больше таких я нигде не ела.
Хотя нет, ела… у сына.
Сама… сама знаю, как готовить, умею. Но не так, как папа. Раньше делала для Ромки. И он тоже научился.
У сына получается лучше, чем у меня, поэтому теперь блины мне готовит не папа, а он…
Вспоминаю про Ромашку, и почему-то глаза на мокром месте.
— Что ты, Вер?
— Так… Ты… ты не рассказал про…
Он сразу хмурится.
— Рита. Рита и Катя. Катюша. Жена и дочь. Я любил ее. Любил обеих. Она… Она чем-то тебя напоминала. Рита. Со стержнем.
— Я со стержнем? — тихо переспрашиваю.
— Да. И… с надломом. Рита, она… в общем, пережила насилие. Грязное. Паскудное.
— Господи…
— Их было несколько. Мажоры. Папенькины сыночки. Думали, что безнаказанными будут.
Я задыхаюсь от ужаса и слез, накативших мгновенно.
— И… и они… Или ты наказал?
— Не я. Это задолго до меня было. Лет за десять. Ее мать. Охотничье ружье нашла с дробью. И зарядила. По яйцам.
— Ох… — Закрываю рот рукой. — Это же… И что потом?
— Трое остались инвалидами. Один… в общем, одного куда-то родители успели отправить, но ничего хорошего с ним тоже не вышло. Сдох, тварь.
— А она? Мама?
— Нинель Сергеевна отсидела положенное, дали ей немного, прокурор просил больше раза в два, но судья сказала, что у нее две дочери, и она бы вообще отпустила, но закон есть закон.
— А где была Рита, пока мать…
— Ну, Рита училась в институте, в другом городе, жила.
— А где вы познакомились?
— В Сочи, представляешь? Мать ее привезла на отдых. Она нас и познакомила. Ну, то есть я Ритку сразу срисовал. Понравилась. Она такая была… очень зажатая. Скромная. И…
— Что?
— На тебя похожа.
— Правда?
— Не внешне, нет. Как раз внутренне. Тот самый надлом.
— А ты что… ты… помнил меня? — спрашиваю, напрягаясь внутренне. Сама не знаю почему.
— Помнил, Вера.