Элджернон Блэквуд – Мистические истории. Святилище (страница 44)

– Касательно болезни и смерти моего дядюшки, – сказал он. – Кремация состоялась в тот же день, когда он умер, – по крайней мере, так я понял из вашей телеграммы.

– Да, так все и было.

– Но почему? Я бы незамедлительно вернулся в Англию, чтобы присутствовать. Разве это не странно?

– Верно, мистер Элтон, это было странно, но на то имелись причины.

– Мне бы хотелось узнать о них. Я его наследник, и было бы правильно, если бы я там присутствовал. В чем причина?

Энгус замялся.

– Это резонный вопрос, и я считаю себя обязанным на него ответить. Начну издалека… Ваш дядя, судя по всему, был в добром здравии еще за неделю до смерти. Очень полный, но живой и активный. Потом случилась беда. Сначала это походило на серьезное помутнение рассудка. Он отчего-то решил, что очень скоро умрет, и мысль о смерти вызвала у него болезненный, панический ужас. Он телеграфировал мне, потому что хотел внести кое-какие изменения в завещание. Я был в отъезде и смог явиться лишь на следующий день, а к тому моменту, когда я приехал, он был слишком болен, чтобы дать какие-либо внятные распоряжения. Но, думаю, он собирался исключить из завещания мистера Оуэна Бэртона.

Юрист снова умолк.

– Я обнаружил, – сказал он наконец, – что утром того дня, когда я приехал в Уэддерберн, он послал за приходским священником и исповедался ему. О чем именно, я, разумеется, не имею представления. До того момента он панически боялся смерти, но тело его было здоровым. Потом вдруг на него обрушилась ужасающая болезнь. Это было настоящая напасть. Врачи, которых вызвали из Лондона и Борнмута, не имели ни малейшего понятия, что с ним. Они предположили, что какой-то неизвестный микроб мгновенно и самым ужасным образом преобразил его кожу, плоть и кости. Это напоминало гниение изнутри, словно он уже умер. Я правда не знаю, что толку вам об этом рассказывать.

– Я хочу знать, – сказал Фрэнсис.

– Так вот – разложение. Из него выползали, словно из трупа, живые организмы. Сиделок, бывших при нем, тошнило. Вся комната кишела мухами, огромными жирными мухами, которые ползали по стенам и кровати. Он был в сознании и по-прежнему дико боялся смерти, в то время как можно было подумать, что человеческая душа была бы лишь рада прекратить эти мучения.

– А мистер Оуэн Бэртон был с ним? – спросил Фрэнсис.

– С того момента, как мистер Элтон исповедался, он не хотел его видеть. Тот как-то пришел к нему в комнату, и сцена была кошмарная. Умирающий пронзительно вопил от ужаса. Не желал он видеть и двух дам, которых вы упоминали; сам не понимаю, почему они продолжали останавливаться в его доме. Затем в последнее утро своей жизни – а он уже не мог говорить – он нацарапал на бумажке пару слов и будто бы хотел причаститься Святых Даров. Послали за священником.

Старый адвокат снова замолчал. Фрэнсис заметил, что у него дрожит рука.

– Тогда случилось нечто ужасающее. Я был в комнате, поскольку он дал мне знак быть рядом, и я видел все своими глазами. Священник налил вино в потир, положил хлеб на дискос и был уже готов их освятить, когда целое облако мух, о которых я вам говорил, подлетело к нему. Они наполнили потир, словно пчелиный рой, нечестивым сонмом облепили дискос, и за пару минут потир опустел, а хлеб они сожрали. Затем, словно вымуштрованное войско, они перелетели на лицо вашего дяди, так что его стало совсем не видно. Он задыхался, потом одна бурная конвульсия – и, слава богу, все было кончено.

– А потом?

– Потом мухи исчезли. Совсем. Но пришлось незамедлительно кремировать тело вместе с постелью. Действительно, сущий кошмар! Я бы не стал рассказывать, если бы вы сами не настояли.

– А пепел?

– Вы увидите, что в его завещании есть пункт, согласно которому останки его следует захоронить в Уэддерберне, у подножия иудина дерева, рядом с бассейном в саду. Так и было сделано.

Фрэнсис был юноша, начисто лишенный воображения, свободный от суеверий и праздных измышлений, и эта история, пусть и таящая намеки на нечто ужасное, не завладела его умом и не породила тревожные фантазии. Все это, конечно, ужасно, но ведь закончилось. На Пасху он отправился в Уэддерберн со своей вдовствующей сестрой и ее одиннадцатилетним сыном, и место им всем необычайно понравилось. Вскоре было решено, что Сибил Маршэм сдаст свой лондонский дом на лето и поселится там. Дики, мальчику хрупкому, несколько чудаковатому и похожему на эльфа, пойдет на пользу сельский воздух, сестра Фрэнсиса будет вести хозяйство, а он – помогать ей в свободное время.

Дом, построенный из кирпича и дерева, мог вместить с полдюжины жильцов и стоял на горе, возвышаясь над маленьким городком. Фрэнсис сразу по приезде обошел его и поразился: сам вид дома прояснил воспоминания в мельчайших деталях. Вот и гостиная с высокими книжными шкафами, окнами, выходящими в сад, и широкими подоконниками. Именно здесь он сидел незаметно, когда вошли, беседуя, миссис Рэй и его дядюшка. Наверху – обитая панелями спальня дядюшки, которую Фрэнсис решил занять сам, с большим шкафом, полным церковных облачений. Он открыл его – все было аккуратно упаковано в чехлы и просвечивало алым и золотым, а также тончайшей тканью с ирландским кружевом; от вещей слабо пахло благовониями. Рядом находилась дядюшкина гостиная, а за ней – комната, в которой Фрэнсис спал раньше и которую теперь занимал Дики. Эти комнаты располагались в передней части дома и выходили на запад, в сад, и Фрэнсис отправился вновь увидеть его. Под окнами были разбиты клумбы, пестревшие весенними цветами, за ними начинался газон, а еще дальше – деревья, окружающие бассейн. Он прогулялся по тропинке среди ковров из примул и анемонов и вышел на полянку у воды. Купальня располагалась в дальнем конце пруда, рядом со шлюзом, из которого вода шумно выливалась в канал: ручей, питавший бассейн, разлился после мартовских дождей. Перед рощей на другом берегу росло иудино дерево, все в цвету, отбрасывая колеблющееся отражение на водную гладь. Где-то под этими ветвями с пурпурными цветками была зарыта урна с пеплом. Он прошелся вокруг бассейна – здесь почти не ощущался апрельский ветерок, а над красными цветами роились пчелы. Пчелы и большие жирные мухи, много мух.

Фрэнсис и Сибил сидели в гостиной с широкими подоконниками, когда начало смеркаться. Слуга объявил, что пришел мистер Оуэн Бэртон. Разумеется, его приняли, и гость был представлен Сибил.

– Вы меня едва ли помните, мистер Элтон, – сказал он, – но я был здесь, когда вы навещали дядюшку. Прошло, пожалуй, года четыре.

– Но я прекрасно вас помню. Мы купались вместе и играли в теннис, вы были очень добры к застенчивому юноше. Вы по-прежнему здесь живете?

– Да. Я поселился в доме в Уэддерберне после смерти вашего дяди. Я провел шесть счастливых лет в качестве его секретаря и очень полюбил этот край. Мой дом сразу за оградой вашего сада, напротив калитки, ведущей в лес за бассейном.

Дверь открылась, и вошел Дики. Он заметил незнакомца и остановился.

– Поздоровайся с мистером Бэртоном, Дики, – сказала его мать.

Дики выполнил распоряжение с надлежащей вежливостью и принялся его разглядывать. Дики был мальчик стеснительный, но, рассмотрев гостя, приблизился к нему и положил руки ему на колени.

– Вы мне нравитесь, – сказал он доверительно и прижался к нему.

– Не беспокой мистера Бэртона, Дики, – строго сказала мать.

– Но он меня вовсе не беспокоит, – возразил Бэртон, притягивая к себе мальчика, так что тот оказался зажат между его коленей.

Сибил встала.

– Пойдем, Дик, прогуляемся по саду, пока не стемнело.

– А он тоже пойдет? – спросил мальчик.

– Нет, он останется поговорить с дядей Фрэнсисом.

Когда мужчины остались наедине, Бэртон сказал пару слов о Хорасе Элтоне, который был ему столь добрым другом. Конец, к счастью короткий, был ужасен, а лично Бэртону ужасным показался отказ умирающего видеть его в последние два дня.

– Думаю, он все же повредился умом по причине ужасных страданий. Так иногда случается – люди отворачиваются от тех, кто был им ближе всех. Я часто горевал из-за этого и испытывал глубокие сожаления. И я должен кое-что объяснить вам, мистер Элтон. Вы, несомненно, были озадачены, когда увидели, что я упомянут в дядином завещании как «преподобный». Это, в общем, правда, хотя сам себя я так не называю. Некоторые духовные сомнения и трудности заставили меня отречься от сана, но ваш дядя всегда считал, что бывших священников не бывает. Он был в этом уверен, и, думаю, небезосновательно.

– Я не знал, что мой дядюшка интересовался делами церковными, – сказал Фрэнсис. – И я забыл о его облачениях. Возможно, они нравились ему чисто эстетически.

– Ни в коем случае. Он считал их священными предметами, предназначенными для использования при отправлении культа. Кстати, могу я вас спросить, что стало с его останками? Помнится, он однажды выразил желание быть похороненным у бассейна.

– Его тело было кремировано, – сказал Фрэнсис, – и пепел зарыли там.

Вскоре Бэртон ушел, и Сибил, вернувшись с прогулки, испытала искреннее облегчение, не увидев его. Он ей отчего-то не понравился. В нем было что-то странное и зловещее. Фрэнсис посмеялся над ней: ему гость показался неплохим парнем.

Сны, разумеется, представляют собой смесь недавних впечатлений и ассоциаций, и в ту ночь Фрэнсис увидел очень отчетливый сон, который вполне мог быть вызван дневными событиями. Он увидел себя, плавающим в бассейне с Оуэном Бэртоном, а его дядюшка, толстый и румяный, стоит под иудиным деревом и смотрит на них. Это казалось вполне естественным, как часто бывает во сне, – разве что он вовсе не умер. Когда вышли из воды, Фрэнсис стал искать свою одежду, но увидел, что для него приготовлена алая ряса и белая, обшитая кружевом котта. Это тоже было вполне естественно, как и то, что Бэртон надел золотую ризу.