Элджернон Блэквуд – Мистические истории. Святилище (страница 45)

Дядя, очень веселый, облизывающий губы, присоединился к ним. Дядя и Бэртон взяли Фрэнсиса за руки и повели к дому, распевая гимн. Пока они шли, дневной свет померк, и, когда они оказались на лужайке, уже была ночь, в окнах дома горел свет. Продолжая петь, они поднялись наверх, в спальню дяди, которую теперь занимал Фрэнсис. Напротив кровати была открытая дверь, которой он до сих пор не замечал, и из нее струился очень яркий свет. Потом начался сущий кошмар: двое спутников крепко схватили его и поволокли к двери, а он отбивался, понимая, что там его ждет что-то ужасное. Но они тащили его шаг за шагом, он яростно сопротивлялся, и вот из-за двери вылетел рой больших жирных мух, которые с жужжанием кинулись на него. Их становилось все больше и больше, они покрыли его лицо, заползали в глаза и в рот, когда он уже задыхался. Ужас достиг высшей точки, и Фрэнсис проснулся в поту, с бешено бьющимся сердцем. Он включил свет. В комнате было тихо, за окнами занималась заря, начинали петь птицы.

Несколько дней отпуска пролетели быстро. Фрэнсис сходил в деревню посмотреть на дом Бэртона и обнаружил симпатичное небольшое строение, его владелец был чрезвычайно мил и любезен. Однажды Бэртон отужинал с ними, и Сибил даже признала, что первое ее суждение о нем было поспешным. Бэртон был очень мил и с Дики, что повлияло на мнение Сибил, а мальчик его просто обожал. Нужно было уже подыскивать для него учителя, и Бэртон с готовностью согласился заняться его образованием, так что каждое утро Дики бежал по саду и через лес, мимо бассейна, к дому Бэртона. Он изрядно отстал в учебе из-за слабого здоровья, но теперь рвался учиться и хотел радовать наставника, так что дело пошло быстро.

Как раз тогда я и познакомился с Фрэнсисом, и за следующие несколько месяцев, проведенных в Лондоне, мы стали близкими друзьями. Он рассказал мне, что недавно унаследовал от своего дядюшки поместье в Уэддерберне, но тогда я еще не знал всю предысторию, которую только что изложил. Как-то в июле он сообщил мне, что собирается провести август там; его сестры, которая вела хозяйство, и ее сынишки не будет первую пару недель – они уехали на море. И он пригласил меня разделить его одиночество и отправиться туда с ним, заодно я рассчитывал спокойно там поработать. План показался мне замечательным, и мы выехали вместе на машине очень жарким августовским вечером; было похоже, что скоро начнется гроза. Он сказал мне, что к нам зайдет отужинать Оуэн Бэртон, служивший секретарем у его дядюшки.

Мы приехали где-то за час до ужина, и Фрэнсис отвел меня, на случай, если я захочу искупаться, к бассейну, расположенному среди деревьев позади лужайки. У него было много хлопот по дому, и я отправился один. Место было очаровательное, вода недвижная и очень прозрачная, в ней отражались небо и зеленые деревья. Я разделся и нырнул. Я плавал и нырял в прохладной воде, а потом вдруг увидел, что вдоль дальнего берега пруда идет человек, уже немолодой и необычайно полный. Он был в смокинге и черном галстуке, и я тут же решил, что это мистер Бэртон пришел из деревни отужинать с нами. Стало быть, времени прошло больше, чем я полагал, – и я поплыл к навесу, под которым оставил одежду. Выбравшись из воды, я огляделся. Никого.

Я удивился – пусть и не слишком сильно. Странно, что он так внезапно появился из леса и исчез столь же неожиданно, но это меня не особенно обеспокоило. Я поспешил домой, быстро переоделся и спустился, ожидая застать Фрэнсиса и его гостя в столовой. Но оказалось, что мне не стоило спешить: часы показывали, что до ужина оставалась еще четверть часа. Я предположил, что Фрэнсис и мистер Бэртон находятся наверху. Чтобы скоротать время, я взял книжку наугад и немного почитал, но в комнате было довольно темно. Я встал, чтобы включить свет, и увидел за французским окном, выходящим в сад, силуэт мужчины на фоне закатного неба. Он заглядывал в комнату.

Я ни на минуту не усомнился, что это тот самый человек, которого я видел во время купания, и при включенном свете, разглядев его лицо получше, окончательно в этом убедился. Очевидно, мистер Бэртон, обнаружив, что пришел слишком рано, прогуливался по саду, ожидая назначенного часа. Меня перспектива этой встречи что-то не радовала: я хорошенько к нему пригляделся и понял, что есть в нем нечто пугающее. Он точно человек? Он вообще земное создание? Затем он тихо удалился, и тут же во входную дверь постучали, и я услышал, как Фрэнсис спускается. Он сам подошел к дверям, поздоровался и появился в гостиной в сопровождении высокого стройного мужчины, которого представил мне.

Мы очень приятно провели вечер: Бэртон оказался разговорчивым и любезным и не раз упоминал своего друга и ученика Дики. Часов в одиннадцать он засобирался домой, и Фрэнсис предложил ему вернуться через сад, чтобы срезать дорогу. Гроза так и не разразилась, но уже совсем стемнело к тому моменту, как мы трое вышли на улицу и встали под тем самым французским окном. Бэртона вскоре поглотила темнота. Потом вспыхнула молния, и в этот миг я успел заметить, что посреди газона кто-то стоит и словно ждет его – тот, кого я уже дважды видел. Меня подмывало спросить, кто это такой, но вдруг я понял, что Фрэнсис его не видел, и промолчал, потому что теперь окончательно убедился: это вовсе не живой человек из плоти и крови. Несколько тяжелых дождевых капель упали на мощеную дорожку, и при входе в дом Фрэнсис крикнул: «Доброй ночи, Бэртон!» – и ему ответил радостный голос.

Вскоре мы отправились спать. Он провел меня в свою комнату, большую, обитую панелями, с вместительным платяным шкафом у кровати. Рядом висел написанный маслом поясной портрет.

– Завтра покажу тебе, что хранится в шкафу, – сказал Фрэнсис. – Прелюбопытные вещицы. А это портрет моего дяди.

Я уже видел это лицо в тот самый вечер.

Еще дня два или три я не встречал ужасного посетителя, но ни на миг не чувствовал себя спокойно, понимая, что он где-то рядом. Уж какой инстинкт мне это подсказывал, не представляю; возможно, просто страх увидеть его вновь породил это убеждение. Я подумывал сказать Фрэнсису, что мне нужно вернуться в Лондон, но не сделал этого из-за желания узнать больше, заставившего меня побороть леденящий ужас. Очень скоро я понял, что Фрэнсису так же не по себе, как и мне. Порой, когда мы сидели вдвоем по вечерам, он был странно напряжен – прерывался посреди фразы, словно его внимание привлек какой-то звук, или отрывался от игры в безик и секунду-другую пристально смотрел в угол комнаты или, даже чаще, на темный прямоугольник открытого французского окна. Интересно, думал я, а вдруг он видит что-то невидимое мне и, как и я сам, боится об этом сказать?

Эти впечатления были редкими и мимолетными, но они поддерживали во мне ощущение, будто что-то происходит, что-то темное и неведомое набирается силы. Что-то проникло в дом и присутствует повсюду. А потом я возвращался в ярко освещенный солнцем мир и думал, что терзаю себя понапрасну.

Я прожил там около недели, когда случилось нечто, ускорившее последующее развитие событий. Я спал в комнате, которую обычно занимал Дики, и как-то ночью проснулся от невыносимой жары. Я хотел было сбросить одеяло, но оно застряло между матрасами со стороны стены. Наконец я высвободился и тут же услышал, как что-то со стуком упало на пол. Утром я вспомнил об этом и нашел под кроватью тетрадку. Открыл ее наугад и обнаружил с десяток страниц, исписанных округлым детским почерком. Вот какие слова поразили меня:

«Четверг, 11 июля. Сегодня утром я снова видел в лесу дядю Хораса. Он рассказал мне о себе что-то такое, чего я не понял, но он сказал, что мне это понравится, когда я подрасту. Я не должен никому, кроме мистера Бэртона, говорить, что он здесь, и о том, что он рассказал мне».

Меня ни на йоту не смутило, что я читаю личный дневник мальчика. Я даже не задумался об этом. Я перевернул страницу и увидел следующую запись:

«Воскресенье, 21 июля. Я снова видел дядю Хораса. Я сказал, что передал мистеру Бэртону услышанное от него, а мистер Бэртон рассказал мне еще кое-что; он доволен и сказал, что я делаю успехи и что скоро он возьмет меня с собой на молитву».

Невозможно передать ужас, который пробудили во мне эти строки. Теперь видение, которое мне явилось, стало еще более реальным и зловещим. Это был дух порочный, злокозненный и настроенный развращать. Но что я мог поделать? Как мог я, не дожидаясь запроса со стороны Фрэнсиса, сказать ему, что дух его дяди, о котором я на тот момент ничего не знал, являлся не только мне, но и его племяннику, и что он пытается воздействовать на сознание мальчика? И потом, в дневнике упоминался Бэртон. Разумеется, нельзя было оставить все как есть. Он участвовал в этом проклятом деле. Начинал вырисовываться извращенный культ (или моя фантазия слишком разыгралась?). Тогда что значит «взять на молитву»? Слава богу, Дики был в отъезде, и оставалось время все обдумать. А что до этого злосчастного дневника, я запер его в кейсе.

День, как можно было подумать со стороны, прошел вполне приятно. Утром я поработал, а днем мы с Фрэнсисом отправились играть в гольф. Но в воздухе висело что-то тягостное, и я, вспоминая о дневнике, беспрестанно спрашивал себя: «Что же ты будешь делать?» Фрэнсис, в свою очередь, был неспокоен, и я не до конца понимал, чем это вызвано. Время от времени воцарялось молчание, не то молчание, что свойственно непринужденным отношениям близких людей и само по себе свидетельствует об их близости, но молчание тех, у кого на уме то, о чем они не смеют заговорить. На протяжении дня это ощущение лишь усиливалось: все общие темы казались банальными, ведь они служили прикрытием для той самой темы.