Элайджа Уолд – Переход Боба Дилана к электрозвучанию (страница 8)

Сигер сделал все возможное, чтобы вписаться в атмосферу рок-н-ролла. Хотя их пластинка в чарты не попала, в 1959 году в десятку лучших поп-композиций вошел фолк-роковый кавер Gotta Travel On в исполнении кантри-певца Билли Грэммера. Но Пит хотел играть другую музыку, и, когда через полтора месяца группе Weavers предложили записать музыку для рекламы сигарет, это стало последней каплей. Будучи единственным некурящим участником группы, он решил не отрываться от коллектива и принял участие в сейшене, но сразу после этого ушел из группы, сказав, что «эта работа чистой воды проституция, и, возможно, для профессионалов проституция и подходит, но для любителей это дело рискованное»[35]. Он порекомендовал вместо себя Эрика Дарлинга из Tarriers и поклялся больше никогда не участвовать в таких авантюрах.

Для поколения, выросшего в атмосфере всеобщей истерии холодной войны и карьеризма Мэдисон-авеню, проблемы Сигера с законом и его неодобрение коммерческой музыки воспринимались как часть его музыкального имиджа. Народная музыка была не просто очередным модным веянием; она была молотом справедливости, набатом свободы, песнью всеобщей любви и братства. И, как бы банально это ни звучало, Сигер с его музыкой был маяком надежды и добра в то время, когда почти все левые дрожали от страха. Питер Стампфел, впоследствии ставший главной знаменитостью на сцене Нью-Йорка – в царстве битников, фриков и наркоманов, вырос в Милуоки, штат Висконсин, в 1950-х годах, и вспоминал, что не был в восторге от Weavers, предпочитая жесткий, мощный саунд Мадди Уотерса и Фэтса Домино. Не впечатляли его и кинокумиры-бунтари того времени, Джеймс Дин и Марлон Брандо. Он считал, что их поклонники – школьники, надевающие похожие кожаные куртки, – всего лишь следуют очередному модному веянию. Но к 1957 году он успел встретить пару настоящих представителей богемы:

«У женщины были длинные волосы, она не красилась и ходила в черных колготках, а длинноволосый парень с семнадцати лет жил один, виртуозно играл на гитаре и банджо, был настоящим интеллектуалом и отъявленным циником. И только к Питу Сигеру он относился уважительно… Для многих людей Пит Сигер был словно герой – просто в то время их было немного… Он приехал в Милуоки, и мы пошли на его концерт, он проходил в церкви, там собралось человек сто пятьдесят, около того. Когда Пит Сигер пел и играл для нас, нам всем показалось, что он добрее всех других известных нам музыкантов. Казалось, он излучал доброту, распространяя вокруг лучи света, и публика добрела вместе с ним… Вот что я испытал. Раньше я никогда не чувствовал ничего подобного и даже не думал, что такое вообще возможно»[36].

Многие самые обычные американские мальчишки чувствовали то же самое, что и Стампфел, с детства вращавшийся в кругу богемы. Ник Рейнольдс из Kingston Trio вспоминал, что, когда он с товарищами посетил один из последних концертов Сигера и Weavers, похожее чувство возникло у всех: «Все время, пока они выступали, мы плакали… Это был самый волшебный вечер моей жизни». Их так растрогала музыка, но «не только она… Представьте себе пару тысяч человек, сплоченных единым порывом, и их на сцене… Это невероятно, просто фантастика»[37].

К 27 марта 1961 года, когда дело Сигера наконец дошло до суда, альбом Tom Dooley группы Kingston Trio положил начало настоящей фолк-мании, а в пятерку лучших альбомов недели вошли диски групп Trio, Brothers Four и Limeliters. Десять из тринадцати самых продаваемых альбомов дуэтов или групп были записаны фолк-ансамблями, среди них оказался и Seegerless Weavers (Weavers без Сигера). Рафинированные трио и квартеты по-прежнему оставались самыми популярными фолк-коллективами; хотя в январе Джоан Баэз уже выпустила свой первый альбом и Billboard призвал слушателей обратить на него внимание, о нем еще мало кто знал. Но мейнстрим уже активизировался. За несколько месяцев до этих событий Сигер подписал контракт с Columbia Records, самым влиятельным из крупных лейблов, а газета New York Post высмеяла Министерство юстиции за осуждение Сигера, озаглавив свою статью «Схвачен опасный менестрель» и закончив ее метким заявлением: «Попав в тюрьму, он принесет радость ее обитателям, а на воле все станет еще мрачнее»[38].

29 марта Сигера обвинили в отсутствии уважения к Конгрессу. Через неделю, в день вынесения приговора, ему предложили выступить с последним словом. И он выступил, сохраняя верность идеалам, которых придерживался на сцене:

«Среди моих предков были религиозные диссиденты, эмигрировавшие в Америку более трехсот лет назад. А некоторые из них были аболиционистами в Новой Англии в 1840–1850-е годы. Мне кажется, что, выбрав свой нынешний путь, я ничем не опозорил ни предков, ни потомков.

Сейчас мне сорок два года, и я считаю себя успешным человеком. У меня есть жена и трое здоровых детей. Мы живем в доме, который построили сами, на берегу прекрасной реки Гудзон. Вот уже двадцать лет я пою народные песни Америки и других стран для людей во всем мире».

Сигер спросил, можно ли ему спеть Wasn't That a Time («Были времена») – песню о героизме американцев во время штурма Велли-Фордж, битвы при Геттисберге и войны с фашизмом; песню, текст которой использовался как доказательство его политической неблагонадежности. Судья сказал: «Вы не можете»[39] – и приговорил Сигера к году и одному дню тюремного заключения.

Для романтически настроенных юных фанатов фолк-музыки Сигер встал в один ряд с кумирами-героями, пострадавшими от судебного произвола: Джеси Джеймсом, Джо Хиллом и Красавчиком Флойдом. «Его подставили, – сказал молодой певец Боб Дилан, недавно приехавший в Нью-Йорк навестить Сигера, старого друга, с которым он когда-то пересекался на совместных гастролях с Вуди Гатри. – Они наступают на горло его песне»[40].

Глава 2. Северный кантри-блюз

Боб Дилан (Бобби Циммерман) провел свое детство совсем не так, как Сигер. Он родился в мае 1941 года в еврейской семье среднего класса в маленьком городке на севере Железного Хребта штата Миннесота. Сигер вырос во времена Великой депрессии и всегда полагал, что все проблемы человечества – от экономического неравенства и что большинство представителей рабочего класса влачат жалкое существование и находятся в рабстве у кучки алчных капиталистов, а единственным решением этой проблемы является организация массовых протестных движений, чтобы народ, сделав ставку на свою численность, сверг богатых эксплуататоров.

Дилан рос двадцать лет спустя, в самую экономически справедливую эпоху в истории Америки. Вторая мировая война стала стимулом для экономического развития США, а реформы «Нового курса» привели к более равномерному распределению материальных благ среди населения. Когда Дилану хотелось машину или мотоцикл, отец дарил ему желаемое. У многих друзей Дилана тоже были машины и мотоциклы. Во времена его юности демонстрации не были организованной политической борьбой; скорее, это были индивидуальные проявления протеста против самодовольного конформизма старшего поколения и социально пассивных сверстников.

За переменами в экономике последовали аналогичные перемены в поп-музыке. Сигер был молодым, поп-песни писались в Нью-Йорке, их исполняли большие танцевальные оркестры и рафинированные певцы. Когда эру джаза сменила эра свинга, в моду вошла слащавая танцевальная музыка Гая Ломбардо и темпераментный свинг Бенни Гудмана; впоследствии под их влиянием произошло творческое становление Дюка Эллингтона и Каунта Бейси. Самым популярным певцом стал Бинг Кросби – уроженец маленького городка Спокан в штате Вашингтон, один из первых белых певцов, освоивший ритмические приемы «черной» музыки. Но его искусная джазовая фразировка часто оставалась незаметной из-за «расхлябанной», неуверенной манеры исполнения. В 1931 году Кросби записал песню, которую Сигер часто цитировал, говоря об отношении поп-сцены к страданиям человека, – Wrap Your Troubles in Dreams, или And Dream Your Troubles Away («Оберни свое горе в мечты», или «И мечта унесет твое горе»).

Двадцать лет спустя Кросби по-прежнему оставался американским эталоном поп-певца. У него появились последователи – Фрэнк Синатра, Перри Комо и Тони Беннетт, но его хит 1931 года вызвал настоящий всплеск эмоций – никто не ожидал такого от белого певца. Джонни Рэй тоже родился в маленьком городке на северо-западе, но он всегда был странным, непохожим на других. Свою музыкальную карьеру он начинал в «черных» клубах Детройта, и его выступления, необыкновенно искренние и эмоциональные, приводили публику к катарсису. На сцене он извивался, падал на колени и плакал, а его голос раздавался из радиоприемников по всей стране, словно вопль отчаяния. Для многих слушателей его песня Cry («Плач») стала символом новой эры. Хэнк Уильямс, кантри-певец с самым проникновенным голосом, назвал творчество Рэя лекарством от безвкусицы поп-музыки и сказал: «Он искренен и не скрывает этого. Поэтому он и популярен – мне кажется, он не лжет»[41]. Рэй выразился еще более точно: «Они приходят посмотреть на фрика… Они хотят знать, что у него в голове. И я подыгрываю им. Я пробуждаю их чувства, я проникаю в душу каждому из них, нахожу эмоцию, которая спрятана глубоко внутри, и вытаскиваю ее наружу». Более сорока лет спустя Дилан по-прежнему вспоминал про Рэя именно это: «Он действительно мог пробудить у публики чувства»[42]. Бобби Циммерман рос застенчивым и часто не мог выразить свои эмоции, поэтому до боли искренняя Cry, по его словам, помогла Рэю стать первым певцом, в чей голос и стиль он был просто влюблен.