Эл Моргот – Призраки старого кладбища (страница 2)
Тишина в кабинете повисла густая, уж больно напоминающая обеденный кисель. Альберт Петрович откинулся на спинку кресла, и скрип кожаной обивки прозвучал невероятно громко.
– Свидание, значится, – повторил он без интонации. – Романтическое… С покойником. Позапрошлого века.
– А я о чем! – оживился Юра. – Я ей так и сказал! Мол, гражданка, может, вам не сюда, а это самое… к врачу, в Новинки?[3] Она не обиделась даже, улыбнулась мне и говорит: «Вам, вероятно, кажется, что я ненормальная. Но он меня сегодня правда очень ждал». Собрала свои бокалы, бутылку, пирожные – все осталось чистенько, я проверил – и ушла. А я, значит, в этих интернетах вечерком глянул… Да вы, Петрович, вот сами гляньте.
Он достал из кармана смартфон в потрепанном чехле-книжке, потыкал пальцем и протянул смотрителю. На экране мелькали кадры, снятые, судя по ракурсам, из окон соседних домов. Та самая женщина в светлом пальто, с изящной укладкой, под арию The Phantom of the Opera[4] изящно стоит у старого камня, держит бокал. Под видео – уже сотни комментариев. «Вау, вдова вампира?», «Не зовите меня на вечеринку, если она не похожа на…», «Это же кладбище на Козлова? Ищу фотографа для такой съемки», «Кошмар, до чего дожили! Позор!!»
Альберт Петрович почувствовал, как по спине побежал холодок, несмотря на духоту кабинета. Пока что не скандал. Но уже повод для пересудов. Уже пятно на репутации. Уже – пища для зубоскальства его коллег-смотрителей, которые только и ждут, чтобы ткнуть носом в его беду: «Что, Петрович, не только титул потерял, но и порядок в царстве мертвых не можешь сохранить? Развел у себя шуры-муры с призраками!».
– Хорошо, Юра, – сказал он, возвращая телефон. Голос его звучал устало и сухо. – Дежурить усиленно. Как увидишь ее снова – пиши, звони мне. И чтоб никаких новых поводов для видео. И без фотосессий. И уж тем более без романтических свиданий! Особенно таких.
Когда охранник ушел, Альберт Петрович долго сидел, глядя в запыленное окно на ряды памятников. Сумерки опять сгущались, налипая на камни сизым влажным налетом. Покой. Вечный, как ни странно. И в этот покой, точно жестяная стружка в отлаженный механизм, вонзилась эта «мадам». Он мысленно еще раз пробежался по списку почтенных авторов, покоящихся под его надзором. Почему она ходит к совершенно неприметному Хутко-Зничку? Не к Коласу, не к Купале…
Ощущение помехи медленно перерастало в нервное, щемящее напряжение. Титул был потерян. Под угрозой упорядоченная жизнь некрополя. И он этого так просто не оставит!
Ожидание растянулось на три дня, которые Альберт Петрович провел в состоянии томительного, почти болезненного любопытства, смешанного с досадой. Он ловил себя на том, что во время обхода невольно сворачивает к старому сектору и бросает взгляд на тот самый, ничем не примечательный камень с полустертой эпитафией «Владимир Хутко-Зничка. 1843–1872.
На четвертый день, под вечер, когда солнце, выглянув на минутку из-за туч, окрасило гранитные плиты в мягкий медовый цвет, Юра, запыхавшись, доложил: идет.
Альберт Петрович, отложив в сторону ведомость по замене лампочек, вышел из конторы без пальто, в одном служебном пиджаке. Он двигался неспешно, с видом начальника, совершающего плановый обход, но сердце его стучало глухо и часто, словно он шел не на встречу со странной посетительницей, а на первую в жизни хирургическую операцию.
Картина была точь-в-точь как в описании Юры, но вживую еще более вызывающе нелепой и в то же время завораживающей. Молодая женщина стояла у плиты в не по сезону легком элегантном пальто песочного цвета, с шелковым платком на голове. Она не плакала, не шептала заклинаний, как некоторые здешние. Она просто смотрела на камень с тихим, сосредоточенным вниманием, будто читала невидимый текст. От нее шел яркий шлейф цветочного, но терпкого, дорогого парфюма, абсолютно чуждого здешним запахам сырости, старого железа и ладана. А после она наклонилась ближе и медленно подняла с земли… Конверт? Но откуда он?..
– Добрый вечер, – произнес смотритель, приблизившись, – я смотритель кладбища, Альберт Петрович.
Она вздрогнула и обернулась. Лицо у нее было и впрямь приятное, интеллигентное, с большими светло-серыми глазами, в которых отражалось скорее удивление, нежели испуг.
– А… Здравствуйте, – сказала она голосом мягким, немного сбитым с толку. – Что-то случилось?
– В некотором роде, – кивнул Альберт Петрович, стараясь придать своему тону ровную, деловую интонацию. – Мои сотрудники обратили внимание, что вы… регулярно навещаете эту могилу. И в последний раз ваше посещение носило несколько… нестандартный характер. С некоторыми напитками.
На ее щеках выступил легкий, смущенный румянец. Она опустила глаза на конверт в своих руках.
– Да, это было глупо с моей стороны, – тихо призналась она. – Я понимаю, как это выглядело… Просто… это была наша дата. Полгода с первого письма.
– Первого письма? – Альберт Петрович почувствовал, как почва под ногами, и без того зыбкая, окончательно поплыла. – Вы хотите сказать, что переписываетесь? С Владимиром Хутко-Зничкой?
Она посмотрела на него прямо, и в этом взгляде не было ни безумия, ни вызова. Была лишь твердая, непоколебимая уверенность, от которой становилось как-то не по себе.
– А что же, если и так… Он пишет мне. Оставляет письма здесь, у камня. И бывают к тому же небольшие подарки.
Ветер, холодный и резкий, донес с улиц запах трамвайных путей и городского смога. Альберт Петрович с трудом сдержал вздох.
– Милочка, как вас зовут?
– Вероника.
– Вероника… Понимаете, то, что вы говорите… Это звучит довольно, так скажем, необычно. Человек, чьи даты жизни указаны на этом камне, умер более ста пятидесяти лет назад. Боюсь, он физически не может писать вам, как бы сам того ни хотел.
– Поверьте, я знаю, как это звучит, – отозвалась она, и в ее голосе впервые прозвучали нотки легкого раздражения, какое бывает у ученого, которому оппонент тычет в глаза азбучными истинами. – Я сама сначала не верила. Думала, чья-то дурацкая шутка. Но… Посмотрите сами.
Она отложила свое письмо в карман пальто и достала из изящной маленькой сумки сложенный вчетверо листок. Бумага была не современная, а плотная, желтоватая, с неровными краями, будто оторванная от старого альбома. Смотритель, испытывая смесь острого любопытства и глубочайшего профессионального неприятия всей этой мистификации, взял лист. Почерк был старомодный: буквы с вензелями, выведенные, несомненно, пером и чернилами. Содержание повергло его в полный ступор. Это были строки страстного, немного высокопарного, в духе символизма прошлых веков, любовного послания. «Мой светлый ангел, Вероника… Ласковый луч моего царства тьмы! Твой образ, будто забытая мелодия, терзает стены моего замершего сердца… Будучи мертвым, погибаю от невозможности узреть тебя еще хотя бы раз…» Петрович съежился от этой напыщенности. Тем не менее текст был красив. Такой почерк требовал либо таланта, либо огромного старания.
– Видите? – тихо спросила Вероника, забирая обратно письмо. – Это его стиль. Вы наверняка не читали сборник «Железные души», но там те же образы, тот же строй фраз. Это – он.
– Это скорее искусная подделка, – возразил Альберт Петрович. – Кто-то… разыгрывает вас. Изучил творчество поэта и…
– И зачем? – перебила она, и в ее глазах вспыхнул огонь упрямой веры в свою правоту. – Кому нужна такая сложная, долгоиграющая шутка? Чтобы подкладывать мне через могилу незнакомого человека письма, цветы, шоколад? Чтобы дарить вот это?
Она вновь полезла в сумку и достала маленькую изумрудную шкатулку. Открыв ее, она показала изящную старинную брошь в виде стрекозы с крошечными сапфировыми вставками. Вещь выглядела ценной и абсолютно неуместной здесь, среди мартовской грязи и изморози.
Альберт Петрович молчал. Все его логичные, приземленные аргументы разбились об эту тихую уверенность, о материальные, хоть и абсурдные, доказательства. Ветер усилился, зашелестел прошлогодней листвой под ногами. Сумерки сгущались, превращая аллею в туннель из темных загадочных силуэтов.
– Вероника, – наконец сказал он, и в его голосе прозвучала непривычная усталость. – Даже если допустить невероятное… Зачем вы здесь? Что вы ищете на этом кладбище?
Она вновь опустила взгляд на памятник, и ее лицо озарила мягкая, печальная улыбка.
– Я ищу то, чего нет в мире живых. Разве может кто-то любить так, как любят в поэмах и рассказах? Безумно, верно, вне времени. Так любить, что я готова прийти на невозможную встречу даже сюда, на кладбище. Вы же понимаете, такого сейчас не бывает. Таких романтиков больше нет…
Альберт Петрович ничего не понял. Он смог усвоить лишь только то, что перед ним не сумасшедшая, а какая-то другая, не менее сложная и беспокойная категория людей. И эта категория с ее «свиданиями на кладбище» грозила превратить его тихое, упорядоченное местечко в театр абсурда. Он сухо кивнул, поправил лацканы пиджака.