Эл Моргот – Призраки старого кладбища (страница 3)

– Н-да. Просто будьте, пожалуйста, осторожнее. И без спиртного! Это все-таки общественное место.

– Да-да, разумеется, – тихо сказала она. – До свидания, Альберт Петрович.

Он ушел, не оборачиваясь, чувствуя на своей спине спокойный взгляд «мадам» и холодное, насмешливое дыхание надвигающейся истории. Она обрела голос, лицо и твердую, душещипательную веру. Борьба с ней грозила стать куда сложнее, чем с сорняками на газонах.

После разговора с Вероникой Альберт Петрович пребывал в состоянии, которое можно было бы обозначить как «профессиональный ступор». Логика, этот верный компас его бывшей инженерной и нынешней смотрительской жизни, отказывалась работать. С одной стороны – явная, вопиющая мистификация. С другой – спокойная уверенность женщины и даже кое-какие внезапные улики: письмо, бумага, почерк, брошь. Охранники, усиленно дежурившие у старого сектора, доложили: подозрительных посторонних, приближающихся к могиле Хутко-Знички, не замечено. А Вероника тем не менее вновь собирала у памятника письма, маленькие букеты ландышей и какие-то презенты, словно все это само по себе материализовалось из сырого весеннего воздуха.

Полное отсутствие следов и отчетов охраны начало действовать смотрителю на нервы. Рутина его мира дала трещину, и в эту трещину задувал ледяной иррациональный ветерок. Пятно на репутации теперь виделось ему неминуемой черной, расползающейся кляксой.

Решено было действовать по старинке, методом личного наблюдения. Уходя с работы, он сделал широкий крюк через всю территорию и затаился за красной стеной памятника Янки Купалы. Именно отсюда открывался отличный обзор на камень нужного мистического поэта.

Засада оказалась делом мучительным и унизительным. Ноги быстро затекли, в спине заломило – все-таки шестьдесят годков это вам не лихие двадцать. Наползающие сумерки медленно пожирали краски дня, превращая пейзаж в черно-белую гравюру. Влажный холод пробрался под пальто, и Альберт Петрович горько усмехнулся в темноте: бывший главный инженер часового завода «Луч», а ныне – смотритель высшего разряда, сидит в засаде на кладбище, поджидая призрака или мошенника. Жизнь определенно выдумывала сюжеты куда круче, чем некоторые писатели.

Он уже начал подумывать о том, чтобы с позором вернуться в теплую контору, как услышал шаги. Не легкие женские, а тяжелые, мерные, грубые. Из-за поворота аллеи с граблями наперевес вышел дворник.

Молодой мужчина в потертой зеленой робе и резиновых сапогах. Лицо простое, усталое, совершенно обыкновенное. Он работал здесь недавно, с Рождества. Альберт Петрович видел парня на утренних планерках и никогда не слышал в его адрес жалоб. И если память ему не изменяла, этого юношу зовут Степаном… Или же Семеном? Точно Семеном. Хотя попробуй еще запомнить всех дворников по именам, никто здесь надолго не задерживается.

И этот самый Семен, оглядевшись, вдруг изменился. Плечи его расправились, движения стали точными и быстрыми. Он прислонил грабли к дереву, еще раз окинул взглядом пустынную аллею и, не заметив смотрителя, уверенно направился прямиком к той самой могиле Хутко-Знички.

Петрович затаил дыхание. Сердце заколотилось где-то в горле.

Семен остановился у плиты. Достал из внутреннего кармана робы конверт – не современный белый, а желтоватый, со старинным тиснением воском. Аккуратно положил его в щель надгробия и следом из того же кармана извлек изящный бархатный мешочек алого цвета. Оставил его у основания, присыпал гравием, выровнял подошвой сапога. Все это было проделано методично, с почти что нежной тщательностью. Затем он постоял еще секунду, кивнул камню, как знакомому, развернулся, подобрал грабли и ушел прочь тем же неторопливым рабочим шагом.

В первые секунды Петрович просто оцепенел от нахлынувшей смеси чувств: триумфа, злобы и какого-то дикого, нелепого облегчения. Все-таки не призрак! Живой человек! Мелкий хулиган в робе дворника. Вся мистическая мишура, все это напряжение, весь этот вздор с письмами и брошками – и вот он, источник, копошится в гравии.

Ярость поднималась в нем пузырями. Он встал, не чувствуя ни затекших ног, ни ломоты в спине, и крикнул в сгущающиеся сумерки голосом, дребезжащим от бешенства:

– Семен! Ко мне! Немедленно!

Тот, уже почти скрывшийся за поворотом, вздрогнул всем телом, обернулся. Увидев фигуру смотрителя, выходящую из-за памятника Купалы, замер, и на его лице мелькнули и испуг, и растерянность, и досада. Альберту Петровичу стало окончательно понятно: попался!

В кабинете, под жестким светом люминесцентной лампы, Семен стоял молча, опустив голову.

– Ну-ка просвети меня, дружок, – зашипел Альберт Петрович, не садясь и опираясь руками на стол. – Что это было? Перформанс? Кладбищенский роман в стиле барокко? Может, у тебя еще и перо фазанье припрятано для каллиграфических упражнений, а?

Семен молчал.

– Говори! – рявкнул Петрович, ударив ладонью по столу. Папка с графиками подпрыгнула. – Или ты думаешь, я поверю, что это дух поэта тебя на подработку нанял? Что ты там в мешочек-то спрятал? Еще одну брошь для сумасшедшей?

– Гребень, – тихо, но четко сказал Семен. – Резной. Деревянный. Для волос.

Эта простая бытовая деталь на мгновение обезоружила Альберта Петровича. Он фыркнул.

– Ах, гребень! Как мило. А письмо? Очередной шедевр про «ласковый луч в царстве тьмы»? Это ты все? А, Семен?

– Да, я, – ответил тот, наконец подняв голову. В его глазах не было страха. Было усталое, вымученное спокойствие. – Аспирант кафедры белорусской филологии и зарубежной литературы БГУИЯ. Пишу диссертацию по забытым поэтам девятнадцатого века. В том числе – по Владимиру Хутко-Зничке.

– Браво! – Альберт Петрович издевательски захлопал в ладоши. – Аспирант! И как научная деятельность сочетается с подкидыванием любовных записок на могилы?

Теперь Семен смутился. Он покраснел, отвел взгляд.

– Это… вышло случайно. Мы с ней… с Вероникой… Познакомились на литературных чтениях. У нас совпадали интересы, вкусы. Она реставратор старых книг, мы оба соприкасаемся с древней литературой, и я… Я решил пригласить ее на кофе. На свидание. Не успел… В какой-то момент чтений мы сцепились из-за творчества Хутко-Знички. Она сказала, что я совершенно не разбираюсь и слишком далек от понимания поэта… Иронично, не правда ли? – Семен замолчал, его пальцы сжались в кулаки, костяшки побелели. – Не разбираюсь! А я изучаю именно его уже пять лет. И знаю все! Почерк, стиль, ритм. Все сохранившиеся черновики перечитал! А вокруг – вот эти разговоры. Друзья вот спрашивают: «Ну и что ты с этой своей пылью вековой будешь делать?» Родители туда же: «Хоть бы что-то популярное, востребованное взял…» Даже некоторые на кафедре не напрямую, но взглядом дают понять: мол, героический труд, Семен, но твой Хутко-Зничка – вообще никто, в учебники не попал и не попадет. Как будто если имя не у всех на слуху, то и ценности в нем нет. Пусть пепел. Но в этом пепле – суть! И я это знаю.

Он умолк. Альберт Петрович сложил руки на груди, ожидая дальнейших объяснений. Семен тихо продолжил:

– Я решил доказать Нике, что разбираюсь. И у меня получилось. Началось как шутка, после которой мы бы точно встретились за чашкой кофе. Я подкинул ей первое письмо на чтениях. В конце просил ее прийти сюда, навестить. Было совершенно понятно, что она не поедет на кладбище из-за невинной шутки. Но… Она пришла.

По его лицу пробежала тень того самого безумия, которое Альберт Петрович накануне видел и у Вероники.

– Она сперва не верила, но написала ответ. И подкинула к могиле… Прошу, Альберт Петрович, только не увольняйте меня! Мне нужны ее ответы. Ее вера. Ее любовь ко мне. Если бы не роба и грабли, она бы давно увидела, что это я хожу, что это у меня есть такой прямой доступ, и все бы рухнуло… Она должна продолжать верить, поверьте, ей это тоже надо!

Кабинет погрузился в тишину, нарушаемую лишь тяжелым дыханием обоих. Все было так просто, так по-человечески понятно. И от этого – в тысячу раз опаснее для некропольского порядка.

– Ты понимаешь, – начал смотритель уже без крика, но с ледяной вежливостью, – что из-за твоих любовных игр все кладбище на ушах? Что твоя пассия уже в интернете? Коллеги меня уже с призраками поздравляют! Вероника твоя вместо тебя, живого умного мужика, шастает, как безумная, к надгробию, к полтергейсту на свидания, понимаешь?

Семен резко поднял голову, и в его глазах вспыхнул протест.

– Она не безумная! Она… она ищет чудо! А я…

– А ты это чудо ей устроил, ага, – перебил Петрович. – Молодец. Романтик! С последствиями для имиджа целого кладбища! Знаешь что, дружок? Завтра же позвоню на твою кафедру. Расскажу, чем их аспирант в свободное от науки время занимается. Как он историко-культурные памятники для любовной переписки использует. Думаешь, после этого тебя хоть к какой-нибудь диссертации допустят?

И вот тут, наконец, спокойствие слетело с Семена, точно маска. Лицо его побелело. В глазах мелькнул настоящий, животный страх человека, у которого выбивают из-под ног последнюю опору.

– Нет… вы не можете! Я же… это же… Да ну нет же!

– Могу, – холодно перебил Альберт Петрович, размышляя о сложившейся ситуации. – И сделаю. Либо тебе придется следовать моим правилам! Ни одного нового письма до конца этой недели. Сейчас же марш домой. Ясно?