Эль Кеннеди – Метод Чарли (страница 60)

— Токки. — Он усмехается. — Это по-корейски значит «зайчик».

— Ты говоришь по-корейски? — спрашиваю я, немного завидуя этой мысли.

Одно из моих самых больших сожалений — это то, что я не позволила родителям заставить меня брать уроки корейского, когда я была достаточно молода, чтобы сохранить язык. Я насмехалась, когда они это предлагали. Я не хотела говорить по-корейски. Мне это казалось слишком отчуждающим. Зачем мне говорить на языке, которого никто из моих друзей не знает? В последнее время я жалею, что не знаю второго языка, особенно языка, на котором говорила при рождении.

— Едва ли, — говорит мне Харрисон. — Я забыл большую часть, когда попал сюда, но некоторые слова всё ещё помню.

— Ты был в Сеуле после того, как тебя усыновили?

— Нет. — Он фыркает в свой кофе. — У нас не было денег на поездки в Азию. А ты была?

Я качаю головой.

— Нет, но я хотела бы когда-нибудь. Забавно — когда я была ребёнком, мне было всё равно, узнавать о том, откуда я родом. Мои родители так хотели, чтобы я приобщилась к корейской культуре. Они водили нас в корейские рестораны, читали мне книги о стране, пытались заставить меня учить язык. А я всегда сопротивлялась.

— Я тоже, — признаётся он.

— Правда?

Он кивает.

— Заставляло меня чувствовать себя слишком отличным от сверстников.

— Меня тоже. И я не хотела чувствовать себя другой. Я просто хотела вписаться. Но чем старше я становлюсь, тем больше мне любопытно. Поэтому я зарегистрировалась на BioRoots. Последние пару лет я чувствую эту потребность в ответах. Я хотела знать, почему моя биологическая мать отказалась от меня. Где она сейчас? Где мой отец? Он умер?

Харрисон издаёт горький смешок.

— И я совсем не помощник, да? Я не могу дать тебе ни одного ответа.

— Возможно, их и нет, — говорю я со вздохом. — Мы, возможно, никогда не узнаем, почему нас оставили в том приюте. Или однажды мы получим ещё одно совпадение по ДНК. Возможно, найдём тётю или двоюродного брата, которые смогут пролить свет на решение нашей биологической матери отказаться от нас, на личность нашего биологического отца.

— А если это первый вариант? Никогда не узнать?

Я обдумываю это.

— Тогда, по крайней мере, мы что-то получили от поиска, верно? — Я застенчиво улыбаюсь. — Друг друга.

Официантка возвращается, спрашивая, готовы ли мы заказать еду, но мы так увлеклись разговором, что даже не посмотрели в меню. Когда Харрисон берёт одно, его рукава сползают с запястий к локтям, открывая предплечья. Моё сердце останавливается.

Это ожоги от сигарет?

Он не замечает, что я смотрю на шрамы, и когда его взгляд начинает подниматься, я поспешно опускаю свой на меню, делая вид, что изучаю его.

Когда я опускаю меню, рукава Харрисона снова на запястьях.

Боже. Я не могу придумать другой причины, по которой он мог бы ходить с тем, что выглядит как застарелые ожоги от сигарет на руках. Причины, кроме жестокого обращения. Я хочу спросить его об этом. Я хочу протянуть руку, утешить его, но я недостаточно хорошо его знаю, чтобы сделать это. Кажется, мы находимся по разные стороны пропасти, связанные кровью, но разделённые всем остальным.

— Я всё ещё не могу поверить, что ты хранила Токки все эти годы, — удивляется он после того, как официантка уходит.

Слёзы наворачиваются на глаза, и мне приходится быстро моргать, чтобы они не пролились.

— Я хранила его, потому что он заставлял меня чувствовать себя в безопасности. И потому что он был единственной связью с тем, откуда я родом.

— Что ж, я рад, что он помог. Жаль, что я не мог дать тебе большего. — Он внезапно улыбается. — На самом деле, возможно, я могу дать тебе кое-что ещё. Ты помнишь своё корейское имя?

Я делаю вдох.

— Я даже не знала, что оно у меня есть. Мои родители показали мне все документы об удочерении, когда я была достаточно взрослой, чтобы читать и понимать их, и моё имя было указано как «Девочка-младенец» с номером.

— Хэ-вон.

Я больше не могу сдерживать слёзы. Плотина эмоций прорывается в моей груди. У меня есть настоящее имя.

Даже если это… что бы это ни было с Харрисоном… даже если это взорвётся у меня в лицо, как сверхновая, это всё равно будет стоить того ради этого одного подарка, который он мне сделал.

— А как твоё? — спрашиваю я сквозь огромный ком в горле.

— Ки-джон. — Его глаза наполняются смесью дискомфорта и печали. — Но я не люблю, когда меня так называют.

— Почему?

— Потому что это уже не я. Ки-джон — это ребёнок, которого не хотела его мать. — Он пожимает плечами, снова берясь за кофе. — Харрисон — это тот, кто выжил после всего, что последовало.

Боль пронзает моё сердце. Его слова — подтверждение того, что его детство было несчастливым, хотя ожоги от сигарет уже сказали мне об этом.

Увидев моё выражение лица, он смягчается.

— Всё в порядке, Шарлотта. Это не твоя вина.

Но это не кажется правильным. Мне дали всё, а ему, очевидно, оставили так мало. И всё же он утешает меня.

— Я хотела бы изменить прошлое, — говорю я, мой голос дрожит.

Он протягивает руку, она задерживается в воздухе на мгновение, прежде чем он мягко кладёт её поверх моей.

— Слушай, мы не можем изменить прошлое, но мы можем начать заново. Узнавать друг друга как брат и сестра. Если ты хочешь.

Я киваю, снова смаргивая слёзы.

— Я бы хотела.

•••

Когда я возвращаюсь в Delta Pi, тяжесть этой встречи, кажется, раздавливает меня. Я спешу наверх и в конце концов делаю ещё одно первое: я просыпаю день.

Около семи я просыпаюсь вялая, голодная и дезориентированная. Я спускаюсь вниз и готовлю ужин, который съедаю в столовой с Даной и ещё несколькими девушками. Когда после я прохожу через гостиную, я слышу голоса и вдыхаю знакомый запах попкорна, который обычно заставляет меня улыбаться. Агата, возможно, хочет, чтобы дом был стерильным и холодным, но она не может отменить киноклуб.

Обычно я переоделась бы в удобную одежду и присоединилась к девушкам для просмотра романтических комедий, но сегодня вечером я хочу снова исчезнуть в своей комнате и забыть обо всём.

Фейт возвращается в дом около девяти после позднего занятия в кампусе. Она заглядывает в мою комнату и находит меня, свернувшуюся калачиком с моим зайчиком. Тигром. Нет, Токки. Это напоминание вызывает слёзы на глазах, заставляя её глаза наполниться беспокойством.

— Ты в порядке? Как всё прошло?

Я переворачиваюсь на спину, прижимая Токки к ключице.

— Ужасно. Это было ужасно.

— О нет. Что случилось?

Она хмурится и садится рядом со мной. Застонав, я сворачиваюсь к ней и кладу голову ей на колени.

Я избегаю её обеспокоенного взгляда, уставившись в потолок. Я пытаюсь упорядочить свои мысли, но всё кажется запутанным и беспорядочным.

— Мы говорили, — наконец говорю я. — О его жизни, его детстве. Это было тяжело слышать. Я всегда знала, что мне повезло, что меня удочерили в семью Кингстон, но ему действительно досталось худшее. Я чувствую, что выиграла в лотерею, а его обманули.

— Чёрт.

— Да.

Фейт сидит тихо, позволяя мне излить свои мысли без перерыва. Это одна из вещей, которые я больше всего люблю в ней — она знает, когда просто дать мне выговориться.

— Я не могу перестать думать об этом. Он оставался в том приюте ещё на год после того, как меня удочерили. И всё это время я была с новой семьёй, меня любили, заботились… А потом, когда его наконец усыновили, он провёл со своей новой мамой всего два года, прежде чем она погибла в аварии.

— Чёрт, — снова говорит она.

— Это так несправедливо. И я чувствую себя такой виноватой, словно должны были забрать нас обоих или никого.

Фейт сжимает мою руку.