Эл Фрей – Тихая вода (страница 2)

Три года она проработала в райцентре, замещая учительницу в декрете, снимая комнату у чужой хозяйки и приезжая в Затонье только на выходные — сначала к родителям, а потом, после свадьбы, к Виктору, в этот самый дом на Береговой, куда она перебралась год назад с одним чемоданом и стопкой любимых книг. Теперь, наконец, у неё была своя школа, свой класс, свой кабинет литературы с шкафом, полным потрёпанных хрестоматий, — и от этого простого факта в груди до сих пор что-то замирало каждое утро.

Девятый «Б» вошёл шумной, разномастной толпой — кто-то в новенькой форме, ещё пахнущей магазином, кто-то в застиранной с прошлого года, кто-то демонстративно без формы вовсе, в джинсах, за что наверняка получит замечание от завуча ещё до обеда. Вера окинула взглядом ряды — двадцать три пары глаз, из которых интерес светился в лучшем случае в трёх-четырёх, — и подумала, что за три года работы это ощущение первого сентября так и не притупилось: смесь азарта и лёгкой тошноты, будто перед прыжком в холодную воду.

— Итак, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал увереннее, чем она себя чувствовала, — меня зовут Вера Сергеевна, я буду вести у вас литературу. Начнём с того, что каждый из вас скажет, какую книгу прочитал этим летом. Необязательно из списка.

По классу прошёл вздох — не то чтобы недовольный, скорее привычно-скучающий, тот самый вздох, которым подростки встречают любое требование говорить о себе перед всеми. Мальчик на второй парте, кудрявый, с облупившимся от солнца носом, — кажется, Дима Величко, сын местного участкового, — тут же сообщил, что читал только инструкцию к новому магнитофону, который родители подарили на день рождения, и класс с готовностью захихикал, радуясь поводу разрядить обстановку.

Вера улыбнулась вместе со всеми — надо было дать понять, что она не боится смеха, не боится показаться слишком серьёзной, — а потом продолжила обводить взглядом ряды, выискивая лица, которые ещё не видела: новеньких, переведённых из других школ, тех, кто пришёл после каникул чуть повзрослевшим и незнакомым, вытянувшимся за лето так, что старая форма теперь торчала выше щиколоток.

У окна, в третьем ряду, сидела девочка с прямой спиной и внимательными, чуть настороженными глазами — не участвовала в общем оживлении, не смеялась над шуткой про магнитофон, просто наблюдала, будто оценивая, кто здесь чего стоит и стоит ли вообще на кого-то тратить внимание. Тёмные волосы собраны в небрежный хвост, у локтя на парте — потрёпанный том в мягкой обложке, явно не учебник.

— А ты? — Вера кивнула ей, чувствуя необъяснимое любопытство. — Как тебя зовут?

— Марина Лисовская, — ответила девочка, не вставая, хотя остальные, отвечая, привставали из-за парт по школьной привычке. Голос у неё был низкий для четырнадцати лет, почти взрослый, с той спокойной уверенностью, которая обычно появляется у людей значительно позже. — Я читала «Мастера и Маргариту».

По классу прокатился короткий смешок — из тех, каким подростки встречают всё, что звучит слишком серьёзно и заумно для летних каникул, — но Марина не смутилась, даже не повернула головы в сторону смеющихся.

— Целиком? — спросила Вера, стараясь не выдать удивления; книга была не из лёгких даже для взрослого читателя, а уж для четырнадцатилетней девочки из провинциального городка, где библиотека давно не пополнялась новинками, — тем более.

— Целиком. Два раза.

— И что скажешь?

Марина на секунду задумалась, вертя в пальцах уголок обложки лежащей рядом книги, будто взвешивая, стоит ли отвечать честно перед всем классом или отделаться дежурной фразой про «понравилось».

— Что все хотят быть Мастером, — сказала она наконец, глядя прямо на Веру, — а на самом деле почти все — Берлиоз. Просто ждут трамвая.

В классе стало тихо — не потому что кто-то понял метафору целиком, а потому что интонация, с которой это было сказано, показалась взрослым не по возрасту, будто из уст четырнадцатилетней девочки на секунду заговорил кто-то значительно старше. Вера почувствовала лёгкий холодок узнавания: так иногда бывает с учениками, которых сразу выделяешь из общего потока, ещё не зная, почему, — просто по какому-то внутреннему чутью, которое не поддаётся объяснению словами.

— Хороший ответ, — сказала она, стараясь, чтобы голос не выдал того волнения, которое она вдруг почувствовала. — Останься после уроков, если будет время. У меня есть книги, которых нет в библиотеке, — думаю, тебе понравятся.

Марина кивнула — без особого энтузиазма, но и без равнодушия, скорее с той сдержанной готовностью, с какой принимают предложение, которое втайне ждали, — и Вера, продолжая опрос по рядам, слушая про приключенческие романы, детективы и одну девочку, честно признавшуюся, что не читала ничего, поймала себя на том, что снова и снова возвращается взглядом к третьей парте у окна.

За окном, за рекой, темнела крыша бывшего санатория, едва различимая сквозь верхушки деревьев. Говорили, что туда недавно въехала какая-то община — не то монахи, не то просто верующие люди, купившие заброшенное здание за бесценок у обанкротившегося профсоюза. Вера слышала об этом краем уха на педсовете, вместе с обычными сплетнями учительской о том, кто кого сватает, у кого протекает крыша и кому опять не подвезли учебники, и не придала значения — мало ли что появляется и исчезает в маленьком городе за время её отсутствия.

Ей было двадцать девять лет, она год как вышла замуж за Виктора — спокойного, надёжного, немного медлительного в словах человека, с которым она познакомилась ещё в институте и к которому вернулась после трёх лет работы вдали от дома, — и жизнь казалась ей устроенной, понятной, состоящей из проверенных тетрадей, воскресных обедов у родителей мужа, где свекровь неизменно перекладывала ей лучший кусок пирога, и планов, которые она не торопясь строила на будущее: может быть, дом с настоящей верандой, если когда-нибудь получится накопить и починить прогнившие доски; может быть, ребёнок через год-два, если Виктор наконец решится, а не будет откладывать разговор снова и снова. Она ещё не знала, что часть этого будущего — та его часть, которая через несколько лет перевернёт всё, что она считала устроенным, — уже сидит в третьем ряду у окна, читает Булгакова в четырнадцать лет и через три года навсегда изменит её жизнь.

Прозвенел звонок, резкий и дребезжащий, как и десять лет назад, когда она сама сидела за такой же партой в этой же школе. Класс зашумел, собирая портфели, толкаясь в проходе, обсуждая, кто на какой урок теперь пойдёт, — и в этом обычном, ничем не примечательном шуме Вера в последний раз в тот день посмотрела на реку за окном: спокойную, серую, ничего не предвещающую.

Глава 3. Опись имущества

Внутри дом оказался именно таким, каким Анна его запомнила, и одновременно совсем другим — так бывает, когда смотришь на детскую фотографию себя самого и не можешь понять, что именно изменилось, но чувствуешь: изменилось всё. Она прошла через прихожую в гостиную медленно, будто боясь спугнуть тишину, которая держалась здесь с самых похорон, и с каждым шагом всё яснее ощущала странное раздвоение: тело помнило это пространство наизусть — где нужно пригнуться под низкой притолокой между комнатами, где вторая половица предательски скрипит, — а разум смотрел на всё как на музейный экспонат, чужой и в то же время невыносимо близкий.

Мебель стояла на своих местах, будто дом законсервировали в момент, когда мать вышла в магазин и просто не вернулась. Тот же сервант с посудой, которую доставали только по праздникам, — сквозь стекло виднелся сервиз с золотой каёмкой, доставшийся ещё от бабушки, и хрустальные рюмки, которые никто, кажется, ни разу так и не наполнил. Тот же диван, продавленный с левой стороны, где обычно сидела мать по вечерам, — Анна невольно провела рукой по этой вмятине в обивке, будто надеясь ощутить остаточное тепло, хотя разум прекрасно понимал абсурдность этого жеста. На стене в гостиной — фотографии в потемневших деревянных рамках: Анна и Катя маленькие, на пляже, обе в панамках, щурящиеся от солнца; Вера и отец на свадьбе, оба смущённо улыбающиеся, явно непривычные к парадным костюмам; сама Анна на выпускном, уже взрослая, уже почти чужая этому дому, в синем платье, которое мать шила две недели вручную, потому что готового нигде не нашлось нужного размера.

Она провела рукой по пыльной поверхности стола, оставляя на ней влажный, темнеющий след, потом достала телефон и набрала номер, который знала наизусть, хотя не звонила по нему уже год — с прошлого дня рождения Кати, если быть точной, и то разговор тогда получился коротким и формальным, как большинство их разговоров в последние годы.

— Да, — ответила Катя после третьего гудка, коротко и настороженно, будто заранее готовясь к разговору, который не хочет вести.

— Я приехала. В доме.

Пауза, за время которой Анна успела представить себе кухню сестры где-то в области, детский рисунок на холодильнике, звук телевизора на заднем плане.

— И как он?

— Такой же. Только меньше, чем я помнила.

— Так всегда бывает, — сказала Катя без особой теплоты в голосе, и Анна услышала, как на том конце что-то звякнуло — видимо, посуда. — Ты надолго?