Эл Фрей – Тихая вода (страница 1)
Эл Фрей
Тихая вода
Глава 1. Дом с закрытыми ставнями
Автобус до Затонья ходил три раза в день, и Анна, конечно, опоздала на утренний. Пришлось ждать до полудня на автостанции, где за одиннадцать лет не изменилось ровным счётом ничего: та же выцветшая доска расписания с наполовину облупившимися буквами, тот же ларёк с беляшами, из которого тянуло тем самым запахом подгоревшего масла, знакомым ей с детства лучше любых духов, та же старуха у окошка кассы, которая посмотрела на Анну так, будто узнала её, но не подала виду. Может, и правда узнала. В маленьких городах лица не забывают, даже если делают вид, что забыли, — это Анна усвоила ещё подростком, задолго до того, как поняла, что это правило распространяется и на неё саму.
Она сидела на жёсткой лавке, обхватив колени руками, и думала о том, что могла бы просто не приезжать. Можно было нанять риелтора, подписать доверенность у нотариуса в Москве, и через месяц дом продали бы без её участия — вместе с половицами, скрипящими на второй ступеньке, вместе с запахом яблочного варенья, который, наверное, всё ещё держался в кладовке, вместе со всем тем, о чём Анна не позволяла себе думать одиннадцать лет.
Но нотариус написал: «Есть документы, которые нужно подписать лично». И Анна, вместо того чтобы найти способ обойти это требование — а способы, она знала, всегда находятся, если очень захотеть, — купила билет на следующий же день, будто боялась, что, дав себе время подумать, снова придумает причину не ехать.
Автобус тронулся почти пустым — кроме неё, ещё две женщины с сумками да старик с удочками, устроившийся у окна с видом человека, для которого эта дорога давно стала привычной частью жизни. За окном потянулись знакомые до тошноты пейзажи: сначала пригород с гаражами и садовыми участками, где ещё в детстве они с отцом сажали картошку, потом лес, густой, тёмный даже в разгар дня, потом — почти неожиданно, будто дорога сама решила напомнить, куда она на самом деле ведёт, — блеснула между деревьями серая лента реки Тихой.
Она называлась так не из поэтических соображений сельских картографов, а по вполне прозаической причине: течение здесь и правда было медленным, почти незаметным, и вода у берегов казалась стоячей даже в паводок. В детстве Анна плавала в этой реке каждое лето, до посинения губ, до того, что мать выгоняла из воды силой, кутая в застиранное полотенце. Потом перестала. Вода в её памяти навсегда осталась связана с тем июльским утром, о котором она запретила себе думать все эти годы, — и вот теперь, глядя на реку из окна автобуса, чувствовала, как запрет начинает трескаться сам собой, без её на то согласия.
Затонье встретило её так же, как автостанция, — узнаваемо и равнодушно, будто город вовсе не заметил её одиннадцатилетнего отсутствия. Одноэтажные дома с резными наличниками, местами облупившимися, местами свежепокрашенными, покосившийся клуб культуры с выцветшей вывеской «Кинозал», гастроном на углу, переименованный, судя по новой яркой табличке, в «Продукты у Тамары». Дети на великах гоняли по пустой дороге, не обращая внимания на редкие машины; у колонки на углу стояла очередь из двух старушек с вёдрами. За рекой, там, где раньше был обычный лес, теперь просматривалась крыша какого-то большого здания — Анна прищурилась, пытаясь разглядеть детали сквозь марево полуденной жары, но смогла различить только тёмный контур и что-то похожее на шпиль колокольни. Санаторий, вспомнила она не сразу, будто вытаскивая слово со дна давно не открывавшегося ящика памяти. Заброшенный санаторий, куда они бегали в детстве пугать друг друга рассказами о привидениях, разбитых окнах и таинственных огнях по ночам.
Анна остановилась у калитки, чувствуя, как внутри что-то сжимается — не боль, скорее странная смесь узнавания и отчуждения, будто она смотрит на фотографию собственного детства и не может понять, что именно на ней изменилось, но чувствует всем телом: изменилось всё.
Дом стоял на улице Береговой, третий от угла, с террасой, выходящей почти к самой воде — старой, дощатой, с рассохшимися перилами, которые Анна помнила выкрашенными в голубой цвет, а теперь видела просто серыми, облезшими до самого дерева. Ставни были закрыты — соседка, тётя Люба, обещала присматривать за домом по телефону, когда Анна звонила ей после похорон, но, видимо, решила, что закрытые ставни надёжнее всего остального.
Дом показался ей меньше, чем она помнила, — так всегда бывает, когда возвращаешься туда, где не была очень долго. Меньше, ниже, серее. Краска на наличниках облупилась крупными хлопьями, крыльцо просело с одной стороны так, что верхняя ступенька заметно кренилась вбок, а куст сирени у забора разросся настолько, что почти полностью закрывал окно её бывшей комнаты — того самого окна, из которого она в детстве вылезала по вечерам, чтобы посидеть на крыше сарая вместе с Мариной, глядя на звёзды и обсуждая планы на будущее, которые теперь казались настолько чужими, что Анна с трудом могла вспомнить, о чём конкретно они тогда мечтали.
Она достала из кармана ключ — тот самый, с потёртым брелоком в виде рыбки, который передала ей нотариус вместе с папкой документов, — и не сразу решилась его повернуть, стоя у калитки с чувством, будто переступает не порог дома, а какую-то другую, менее осязаемую границу.
— Заждались тебя, — раздалось сбоку, и этот голос, неожиданно бодрый и деловой, разом вернул Анну из задумчивости к реальности.
Она обернулась. По тропинке от соседнего дома шла невысокая полная женщина в цветастом халате, с решительным лицом человека, который уже давно всё решил и теперь просто идёт разговаривать, не тратя времени на предисловия.
— Тётя Люба, — сказала Анна, и, к своему удивлению, почувствовала, что улыбается — впервые за весь этот долгий, выматывающий день. — Здравствуйте.
— Здравствуй, здравствуй. — Тётя Люба остановилась в двух шагах, оглядела её с ног до головы, будто проверяя, всё ли на месте, всё ли соответствует ожиданиям. — Похудела ты в городе-то своём. Вера тоже так говорила, когда ты последний раз звонила, помню. Царствие ей небесное.
— Спасибо, что присматривали за домом.
— А кто ж ещё. — Тётя Люба махнула рукой в сторону калитки, уже переходя к практическим вопросам, из которых, видимо, в основном и состояла её забота. — Заходи, я тебе дров на растопку принесу, вечером холодно бывает уже, сентябрь на дворе. И воду в колонке проверь, может, засорилась труба за зиму, Костя чинил по осени, но кто его знает, чинил ли на совесть или для галочки.
Анна кивнула, хотя не запомнила ни слова из практических советов — она смотрела на дом, на закрытые ставни, на крыльцо, где мать когда-то сидела с книгой каждый вечер, поджав под себя ноги, в старом растянутом свитере, с чашкой чая, остывающего, потому что она вечно забывала пить, увлёкшись очередной книгой.
— Ты надолго? — спросила тётя Люба уже мягче, без деловой интонации, и в этом вопросе прозвучало что-то похожее на настоящую заботу.
— Не знаю. Нужно разобрать вещи, оформить документы. Наверное, на пару недель.
— Ну, дом-то не к спеху продавать. Постой тут, оглядись. — Тётя Люба помолчала, и в этом молчании было что-то, чего Анна не смогла сразу расшифровать — то ли жалость, то ли предостережение, спрятанное за обычными деревенскими интонациями. — Затонье, оно… не сразу отпускает. И не сразу принимает обратно, если уж на то пошло. Сама увидишь.
Анна не спросила, что она имеет в виду. Ей казалось, она и так, где-то на уровне тела, а не разума, уже начинает понимать.
Она повернула ключ. Замок поддался не сразу — заело от сырости и долгого простоя, — но всё же открылся с тихим щелчком, и дверь, скрипнув знакомым, будто законсервированным во времени звуком, впустила её в темноту прихожей, пахнущую пылью, старым деревом и чем-то ещё, чему Анна не смогла подобрать названия, но что безошибочно, на каком-то глубинном уровне узнала как запах собственного детства — смесь сушёных трав, которые мать вешала под потолком кухни, старых книг и чего-то неуловимо материнского, что не выветрилось даже за месяцы пустоты.
Она стояла на пороге долго, не решаясь войти дальше первых двух шагов, будто дом всё ещё нужно было о чём-то попросить — разрешения, прощения, она сама не знала, чего именно. За спиной тётя Люба ушла за обещанными дровами, где-то вдалеке залаяла собака, прошуршала по гравию чья-то машина, а за рекой, тихо и глухо, как через толстый слой ваты, ударил колокол.
Анна вздрогнула — сильнее, чем ожидала от себя самой.
Она помнила этот звук. Она помнила его слишком хорошо, и в ту же секунду, стоя на пороге пустого материнского дома, поняла, что приехала сюда вовсе не за подписью для нотариуса.
Глава 2. Урок литературы, 1999
Школа встретила Веру запахом свежей побелки и мастики для полов — за лето технички натирали паркет в коридорах до блеска, и этот запах, резкий, почти химический, всегда казался ей единственным по-настоящему честным признаком того, что лето кончилось и началась новая жизнь. Она пришла на полчаса раньше первого звонка, чтобы разложить в кабинете журнал, поправить стопку тетрадей, привезённых из области вместе с остальными вещами, и ещё раз, уже в который раз за это утро, напомнить себе, что бояться нечего.