Екатерина Звонцова – Письма к Безымянной (страница 77)

– Ты мог не идти, Людвиг, – шепчет она. – Но ты пришел.

Безымянная отводит глаза, отступает и молча растворяется в воздухе, последним исчезает пылающий венок. Стена крупно содрогается; там, где ветте стояла, камни сыплются, и в тот же миг очередная искра боли в ушах заставляет Людвига охнуть, пошатнуться, потянуться к ним дрожащими руками. Потянуться и остолбенеть.

Пальцы колет. Кожа отходит пластинами, а ногти мертвенно почернели, прямо на глазах превращаясь во что-то загнутое и острое. Стена содрогается снова. И уходит из-под ног.

Дракон падает со стены в миг, когда двое собираются стрелять. Он не огромен, но у крыльев чудовищный размах; они отливают зеленым серебром и сквозь них струится злой свет звезд. Поймав ветер, дракон устремляется навстречу, и один из мужчин, ахнув, роняет ружье. Второй храбрее, его выучка опережает разум: он вскидывается, стреляет, но, конечно, не может попасть. Дракон злится – оглушительно ревет, тянет шею вниз, выдыхает струю оранжевого пламени в сторону обидчика – но словно в последний момент милует его. Пламя обливает только траву у сапог, заставив отпрянуть, прижаться спиной к спине товарища.

Молитву они начинают бормотать почти в унисон, лица мгновенно взмокают от жара, в глазах щиплет. Августовская трава свежа, полна росы, но занялась мгновенно; теперь пламя, словно веселый ребенок, рисует по ней неумолимые узоры, постепенно замыкая солдат в круг. Они пятятся. Сквозь рыжую стену они уже не видят ту, из-за кого оказались здесь.

Она испугалась не меньше: закричала, как не кричала пойманной, побежала, но споткнулась, упала – и просто отползла к тускло-белой, но от огня кажущейся золотой стене. Сердце ее заходится, руки шарят вокруг, хотя она сама не знает, что ищет. Она верила: ее спасут, верила до конца, но ждала совсем другого спасения.

Дракон все носится у солдат над головами. Он словно размышляет, наблюдая за ними; струи пламени то совсем тонкие и короткие, едва опаляющие волосы, то длинные, жаркие, множащие смертоносный рисунок на траве, превращающие его в… цветок? Да, бесконечные завитки напоминают клевер, безумный клевер с двумя насекомыми в сердцевине. Пленница у стены жмурится, опускает голову – уверена, что следующий залп все закончит. Солдаты будут первыми, да, но чудовища ведь не воюют за Францию или Австрию, чудовища просто убивают. Мгновение. Два. Три. Становится жарче, потом – наоборот, промозглее, и когда пленница открывает глаза, то понимает, почему: дракон опустился, замер перед ней и действительно оказался не крупнее быка. От чешуи его идет не жар, а холод, а в глазах-угольях горит что-то, чего она совсем не ждала.

Эти глаза человеческие. Там нет злобы.

– Беги. – Это рык, но из пасти, полной сахарно-белых клыков, вырываются только клубы дыма. – Беги, беги отсюда, Леонор-ра.

Она не знает, откуда этому созданию – чем бы оно ни было – известно ее имя, да некогда и думать. Медленно пятясь вдоль стены, она все не решается отвести взгляда, не решается повернуться спиной – ждет огня. Наконец, уйдя достаточно далеко, она все-таки разворачивается, бежит к лесу что есть сил, но все-таки чувствует…

Небо за спиной становится горячим и ослепительно рыжим.

Он бежит по улицам. Прочь. И старается не смотреть на горящие черной болью руки.

Что с ними? Что венчает пальцы? Все еще когти?

Он спотыкается, падает, вскакивает и бежит снова – хотя его не преследуют, хотя сзади танцует зарево и французская брань смешивается с криками ужаса. Он бежит. Бежит, понимая, что потеряет сознание в любое мгновение и что домой – в квартиру на другом конце города, в безопасную тень парка, к еще одному куску укреплений – не добежит. Упадет раньше, упадет вот так, упадет – и когда его найдут, всем сразу станет ясно, что он сделал. Его выдадут руки – что же с руками? Или дыхание – слишком горячее, обжигающее. Или…

Он бежит, выжимая из себя последние силы: мерещится, что кто-то за ним все же гонится. Более того, за спиной не стучат шаги, но грохочет лошадиная рысь. Он обмирает, но не останавливается, упрямо старается не оглядываться – и наконец осознает, что стук удаляется. Звенит колокол. Несколько колоколов. К воротам кого-то зовут. Наверное, туда едет командование или те, кто сможет потушить… потушить…

«И будут гнать его огнем, всегда, всегда!» – ликуют фантомы, но Людвиг отмахивается, зажимает уши – и продолжает бежать. Это обычный бег, ноги касаются камней, дома не расплываются от скорости – и потому он легко узнает их, когда ноги наконец его предают.

Шпигельгассе. Шпигельгассе, 11. Ну конечно, тело принесло его сюда.

Окно еще светится – хотя вокруг ночь, густая, переставшая быть звездной. В последний раз споткнувшись на крыльце, Людвиг все же по нему взбегает, дергает дверь, понимает, что заперто, – ну конечно, Сальери достаточно разумен, чтоб запираться после полуночи, – и неистово лупит в створку.

Чудится, что разбуженный лев-молоток злобно скалится, готовый отгрызть ему руку, лишь бы не впустить. Может, Людвиг даже кричит, но не слышно, ничего опять не слышно. Почти. А то, что он слышит, больше похоже на рев голодного чудовища.

Дверь медленно начинает открываться, и он наконец падает без чувств.

Ему снится дождь – холодные бесконечные полосы с серого неба. Они тихо падают, стремясь отдохнуть в высокой примятой траве, но в большинстве своем не успевают ее достичь – разбиваются о запрокинутые лица, ткань мундиров всех цветов и бока лошадей. Белые бока. Откуда столько мертвых лошадей белой масти?

Людвиг идет по взрытому полю, тянущемуся вдоль длинного оврага, – а может, овраг тоже лишь большая рытвина. На дне бежит красный ручей, журчание воды – единственный четкий звук в тишине. Грозы нет, только ливень. Гроза уже кончилась, а может, ждет впереди.

Все вокруг в телах. Они лежат клубками там, где сражающиеся намертво сцепились; лежат грудами там, где взрывы настигали сразу толпы; лежат горами там, где их оттаскивали с пути те, кто еще жив. Цветов действительно много: зеленые мундиры и белые, синие, серые, красные, даже желтые, как солнце. От них, пестреющих в траве, дурно, но не смотреть невозможно, как почти невозможно пройти, не потревожив чей-то смертный сон.

Людвиг наступает на полуоторванную руку какому-то мертвецу – и тот хрипло стонет, но шевелит лишь хрустнувшими под сапогом пальцами; лицо с белыми глазами искажается судорогой и снова застывает. Людвиг спотыкается о ногу лошади, лежащей в дымящемся месиве собственных кишок, и лошадь хрипит, дернувшись, но и ее затянутый дымкой глаз безжизнен. Людвиг идет скорее прочь, более всего боясь услышать другие стоны или зов – от живых. Это возможно, в огромном побоище, окруженном далеким, редким догорающим лесом, мог ведь кто-то остаться в живых? Людвиг старается не считать, но понимает: счет идет не на сотни, на тысячи. Как в Ваграме, как в Асперне… хуже.

– Подожди, – замерзшими губами шепчет он в пустоту, тянет вперед руку, но черный женский силуэт, который он преследует, становится лишь дальше. – Подожди, тебе же больно! – Он знает, что прав; он не может быть неправ, ведь маковый венок у Безымянной на голове все еще горит. – Подожди!

Но она идет, идет, склоняясь иногда над мертвыми. Кого-то целует, кого-то касается, кому-то дает воды, собранной в горсть. Она идет, а он откуда-то знает: те, кого она коснулась, уже не застонут и не заплачут, если он тронет их; они уснули и проснутся там, где будут счастливы. Но их слишком много, а она… одна?

Нет, не одна. Есть другие, и, если внимательно оглядеть пространство, можно различить еще силуэты в черном, разные. Не все молоды, не все красивы, не все девушки. Но все – плывут над окровавленной травой, телами, обломками пушек и клинков. И у всех на головах горят маковые венцы.

– Подожди… – шепчет Людвиг в последний раз, но уже знает: она не подождет.

Он все идет вдоль оврага, теперь стараясь не поднимать головы: и чтобы не видеть, как далека несчастная ветте, и чтобы хоть немного оградиться от чудовищных зрелищ. Руки, грудь, ноги – все болит, но это новая, притупленная, эфемерная боль. Людвиг слился с ней, она его полуусыпила: он идет, идет, но ужас, жалость и гнев ослабевают с каждым шагом.

Люди рождаются для счастья. Им дают для этого счастья все: солнце, цветы и воздух, ум и умение любить, других людей, к которым можно приложить все это, искусство и знания, чтобы петь Осанну. Но людям мало этого, и они начинают убивать, начинают топтать дары и дарителей. Почему? Ведь это же богатство.

Мысли, серые, дождливые, дрожат все там же, в тумане околдованного рассудка, их твердят безумные голоса-фантомы. Людвиг идет безропотно, не зная куда, не обращая внимания на то, как стекает дождь с лица, и вдруг…

Внизу, в овраге – там, где почти все тела лежат грудами, где журчит алая вода, – мерцает звездный свет. Могла ли звезда упасть туда, могла уснуть на груди какого-то героя? Секунда. Мерцает еще одна, рядом с первой, и медленно, с усилием сбрасывая полудрему, Людвиг начинает спускаться по травянистому откосу. Тела все ближе, он покорно смотрит на них, на всех них, обводит взором одно за другим – но не вглядывается в лица.

Пока не находит звезду.

Безымянная или кто-то еще уже побывал здесь: когда, медленно опустившись на колени, Людвиг касается руки русского дипломата, тот не шевелится. Глаза пусты, но не в молочном тумане; сложно не вспомнить их серо-голубой фьордовый лед. Волосы за пятнадцать лет сильнее тронула седина, черты отвердели, даже огрубели – но не сложишь впечатления, половина лица обожжена и окровавлена. На руке нет двух пальцев. Оставшиеся почти касаются подвески, виднеющейся под разорванным мундиром. Это действительно звезда – невзрачный кусочек темного металла, а может, не металла даже: приподняв его, Людвиг ощущает каменную тяжесть и усилившееся головокружение. Он узнает это, узнает по крохотной искре, давшей издали ослепительный свет, а вблизи оказавшейся не крупнее песчинки. Людвиг выпускает подвеску. Он видит то, что заметил не сразу, – второе, лежащее боком тело, курчавую голову, уткнувшуюся мертвому в левое плечо. Труп приходится перевернуть. Вишневые глаза, такие же ясные, молодые, смотрят на Людвига. Неаполитанец тоже успел немного поседеть; непонятно, что он делает здесь, нет, что делают оба – в одинаковых мундирах, одинаково мертвые, разве что второй меньше изуродован: лицо и пальцы целы.